![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
И снова утонченные хэйанские нравы
При чтении моногатари и никки потрясает количество изнасилований на душу женского аристократического населения. Причем изнасилований, воспринимаемых как культурная норма.
Кажется совершенно невероятным, что кавалер, посвящавший даме (от которой он видел в лучшем случае рукава, проникшие под занавеску) полные тонкого очарования стихи - при первой же очной встрече трахает ее, совершенно не интересуясь ее мнением на этот счет. Иногда в присутствии служанок.
Я вам больше скажу - герой подчас не интересовался даже именем женщины, которую поимел.
Это настолько не укладывается в башке, что факты этих изнасилований, многократно описанные в литературе ("Проснувшись ночью", "Повесть о Сагоромо", "Повесть о Гэндзи") многие предпочитают просто игнорировать в упор, сохраняя в сердце образ утонченного Хэйана.
Очень многие люди ошибочно считают, что женщина эпохи Хэйан была свободна - или, по меньшей мере, свободней европейской женщины. Это мнение складывается на основе поверхностного прочтения средневковых японских текстов и игнорирования множества реалий.
Женщина эпохи Хэйан (разумею аристократку, естественно) жила в глухом затворе. Очень часто не только посторонним мужчинам, но даже деду и братьям запрещалось видеть девочку чуть ли не с самого момента ее появления на свет. В "Повести о Сагоромо" автор осуждает практику совместного воспитания брата и сестры, приводя в пример своего героя, который с раннего детства воспылал к сестре любовью.
Исключение из правила изоляции женщин составлял случай, когда даму приглашали служить ко двору - но даже там она была заперта в женских покоях императрицы, и мужчинам показывалась только сквозь занавеску или ширму. Это иллюстрирует очень трогательный момент, описанный в одном из женских дневников: придворная дама прислуживала у постели больного императора, когда по каким-то важным государственным делам пришел господин Великий министр. У дамы не было времени скрыться, и больной государь согнул ноги в коленях, чтобы она могла спрятаться за одеялом.
Дело в том, что в культуре Хэйан - и отчасти она напоминает этим исламскую культуру - женщина является постоянным объектом вожделения. Любить женщину для хэйанского аристократа означает желать ее в физическом смысле. Ничего подобного куртуазной рыцарственной любви, которая примерно в то же время расцвела в культуре Прованса, Япония не знала. Да, люди могли месяцами, если не годами, любить друг друга "по переписке" или, в лучшем случае - встречаясь через занавеску. Но целью, которой мужчина добивался, расточая стихи и подарки, был секс.
При том объектом вожделения служила не конкретная женщина, как индивидуум - а женщина "вообще". Находить женщину красивой и желать ее - было естественно, даже если ты знал красавицу только понаслышке. Есть очаровательная история о том, как Минамото-но Ёримаса заочно влюбился в прославленную красавицу Аямэ (ирис). Придворные и император решили подшутить над ним и, выбрав из дворцовых прислужниц 11 шестнадцатилетних девушек, поместили среди них Аямэ, одели всех одинаково и посадили за тонкой занавеской. Ёримасе предложили отыскать среди них свою возлюбленную, которую он, естественно, ни разу не видел. Если бы он угадал Аямэ, ему позволили бы взять ее в жены, если бы нет - ему пришлось бы жениться на девушке, которую он принял за Аямэ. Ёримаса, пылкий влюбленный, не смог разобрать, какая из красавиц является его возлюбленной, но выкрутился, сложив стихотворение о том, как трудно среди ирисов отыскать и выбрать любимый. Император растрогался, сам вызвал Аямэ и отдал ему в жены.
Излишне говорить, что согласия Аямэ и других девушек никто не спрашивал. В случае неудачи Ёримасы шестнадцатилетняя девочка-подросток принуждена была бы лечь в постель к совершенно чужому человеку, только по той лишь причине, что императору захотелось подшутить над его куртуазной любовью.
Поэтому так часты были случаи, когда мужчина, пылающий любовью, проникал за бамбуковые занавеси - и трахал не объект своей страсти, а ее сестру, служанку или еще кого-то. Это опять же кажется художественным преувеличением - ведь в такой ситуации со стороны женщины было бы естественно возмутиться: кто вы такой и что вам тут приспичило? Но на самом деле женщины никогда не возмущались. Они предпочитали подвергнться изнасилованию тайно, нежели позвать на помощь - и объявить тем самым о своем позоре. Позор в таких ситуациях падал только на женщину. Если это сексуальная свобода, друзья, то я - бодхисаттва.
Любой утонченный хэйанский роман должен был закончиться сексом. Если он так не заканчивался - тому должны были быть серьезные внешние причины (например, кровное родство). Следовал за сексом разрыв или брак - дело пятое. Если женщина слишком долго ломалась, ее упрекали в жестокости. Если мужчине не удалось уговорить красавицу - он не видел ничего дурного в том, чтобы проникнуть в ее покои тайно и изнасиловать ее. Самой трудной частью было проникнуть в покои - если у женщины были отец и братья, а также многочисленный штат мужской прислуги. Но если отец и братья были благосклонны к ухажеру - а так было практически всегда, когда ухажер был знатней - они сами устраняли с его пути все препятствия. Когда мужчина добирался до женских покоев, женщина фактически обязана была сдаться. Если она защищалась слишком шумно или наносила кавалеру телесные повреждения - считалось, что она дурно воспитана. Если ей удавалось вырваться и убежать - ее опять-таки упрекали в жестокости, причем разносил слухи об этом сам же неудачливый насильник. В одной из новелл "Кондзяку-моногатари" холодность женщины к преследователю находит единственное оправдание: неземное происхождение.
Собственно, жесткая изоляция женщин и воспитание их в правилах тотальной покорности - были двумя сторонами одной медали. Благовоспитанная девушка должна была избегать контактов с мужчинами именно потому, что при контакте, если бы мужчина ее пожелал - она не имела бы права сказать "нет", а если бы он ее не пожелал - это означало бы, что она уродлива, а значит - не соответствует высоким стандартам общества Хэйанской эпохи. Безобразие женщины было законным поводом для насмешек. Впрочем, сраведливости ради надо сказать, что здесь сексуальна дискриминация заканчивалась: некрасивый мужчина также едва ли мог рассчитывать на снисхождение. Аристократы Хэйана думали о грядущей старости с ужасом. Многие постригались, достигнув преклонных лет, именно потому, что, оставаясь слишком долго в обществе, они стали бы предметом явных и скрытых издевательств. Сэй-Сёнагон находит необычайно смешной историю о том, как с пожилой дамы во время чтения стихов упал парик, а она не заметила, что квавлер видит ее просвечивающий сквозь редкие волосы череп. Она же считает физическую красоту необходимым условием благочестия: «Проповедник должен быть благообразен лицом. Когда глядишь на него, не отводя глаз, лучше постигаешь святость поучения. А будешь смотреть по сторонам, мысли невольно разбегутся. Уродливый вероучитель, думается мне, вводит нас в грех» [18, 53-54].
Мураскаи Сикибу также описывает влюбленность некрасивой дочери принца Хитати в Гэндзи как комический эпизод.
Ну и в качестве завершающего штриха добавлю, что при всей зацикленности културы Хэйан на любовной игре и красоте, обнаженное тело считалось там безобразным. Мурасаки писала в своем дневнике: «Чудовищно и ужасно нагое тело. В нем нет никакого очарования».
Кажется совершенно невероятным, что кавалер, посвящавший даме (от которой он видел в лучшем случае рукава, проникшие под занавеску) полные тонкого очарования стихи - при первой же очной встрече трахает ее, совершенно не интересуясь ее мнением на этот счет. Иногда в присутствии служанок.
Я вам больше скажу - герой подчас не интересовался даже именем женщины, которую поимел.
Это настолько не укладывается в башке, что факты этих изнасилований, многократно описанные в литературе ("Проснувшись ночью", "Повесть о Сагоромо", "Повесть о Гэндзи") многие предпочитают просто игнорировать в упор, сохраняя в сердце образ утонченного Хэйана.
Очень многие люди ошибочно считают, что женщина эпохи Хэйан была свободна - или, по меньшей мере, свободней европейской женщины. Это мнение складывается на основе поверхностного прочтения средневковых японских текстов и игнорирования множества реалий.
Женщина эпохи Хэйан (разумею аристократку, естественно) жила в глухом затворе. Очень часто не только посторонним мужчинам, но даже деду и братьям запрещалось видеть девочку чуть ли не с самого момента ее появления на свет. В "Повести о Сагоромо" автор осуждает практику совместного воспитания брата и сестры, приводя в пример своего героя, который с раннего детства воспылал к сестре любовью.
Исключение из правила изоляции женщин составлял случай, когда даму приглашали служить ко двору - но даже там она была заперта в женских покоях императрицы, и мужчинам показывалась только сквозь занавеску или ширму. Это иллюстрирует очень трогательный момент, описанный в одном из женских дневников: придворная дама прислуживала у постели больного императора, когда по каким-то важным государственным делам пришел господин Великий министр. У дамы не было времени скрыться, и больной государь согнул ноги в коленях, чтобы она могла спрятаться за одеялом.
Дело в том, что в культуре Хэйан - и отчасти она напоминает этим исламскую культуру - женщина является постоянным объектом вожделения. Любить женщину для хэйанского аристократа означает желать ее в физическом смысле. Ничего подобного куртуазной рыцарственной любви, которая примерно в то же время расцвела в культуре Прованса, Япония не знала. Да, люди могли месяцами, если не годами, любить друг друга "по переписке" или, в лучшем случае - встречаясь через занавеску. Но целью, которой мужчина добивался, расточая стихи и подарки, был секс.
При том объектом вожделения служила не конкретная женщина, как индивидуум - а женщина "вообще". Находить женщину красивой и желать ее - было естественно, даже если ты знал красавицу только понаслышке. Есть очаровательная история о том, как Минамото-но Ёримаса заочно влюбился в прославленную красавицу Аямэ (ирис). Придворные и император решили подшутить над ним и, выбрав из дворцовых прислужниц 11 шестнадцатилетних девушек, поместили среди них Аямэ, одели всех одинаково и посадили за тонкой занавеской. Ёримасе предложили отыскать среди них свою возлюбленную, которую он, естественно, ни разу не видел. Если бы он угадал Аямэ, ему позволили бы взять ее в жены, если бы нет - ему пришлось бы жениться на девушке, которую он принял за Аямэ. Ёримаса, пылкий влюбленный, не смог разобрать, какая из красавиц является его возлюбленной, но выкрутился, сложив стихотворение о том, как трудно среди ирисов отыскать и выбрать любимый. Император растрогался, сам вызвал Аямэ и отдал ему в жены.
Излишне говорить, что согласия Аямэ и других девушек никто не спрашивал. В случае неудачи Ёримасы шестнадцатилетняя девочка-подросток принуждена была бы лечь в постель к совершенно чужому человеку, только по той лишь причине, что императору захотелось подшутить над его куртуазной любовью.
Поэтому так часты были случаи, когда мужчина, пылающий любовью, проникал за бамбуковые занавеси - и трахал не объект своей страсти, а ее сестру, служанку или еще кого-то. Это опять же кажется художественным преувеличением - ведь в такой ситуации со стороны женщины было бы естественно возмутиться: кто вы такой и что вам тут приспичило? Но на самом деле женщины никогда не возмущались. Они предпочитали подвергнться изнасилованию тайно, нежели позвать на помощь - и объявить тем самым о своем позоре. Позор в таких ситуациях падал только на женщину. Если это сексуальная свобода, друзья, то я - бодхисаттва.
Любой утонченный хэйанский роман должен был закончиться сексом. Если он так не заканчивался - тому должны были быть серьезные внешние причины (например, кровное родство). Следовал за сексом разрыв или брак - дело пятое. Если женщина слишком долго ломалась, ее упрекали в жестокости. Если мужчине не удалось уговорить красавицу - он не видел ничего дурного в том, чтобы проникнуть в ее покои тайно и изнасиловать ее. Самой трудной частью было проникнуть в покои - если у женщины были отец и братья, а также многочисленный штат мужской прислуги. Но если отец и братья были благосклонны к ухажеру - а так было практически всегда, когда ухажер был знатней - они сами устраняли с его пути все препятствия. Когда мужчина добирался до женских покоев, женщина фактически обязана была сдаться. Если она защищалась слишком шумно или наносила кавалеру телесные повреждения - считалось, что она дурно воспитана. Если ей удавалось вырваться и убежать - ее опять-таки упрекали в жестокости, причем разносил слухи об этом сам же неудачливый насильник. В одной из новелл "Кондзяку-моногатари" холодность женщины к преследователю находит единственное оправдание: неземное происхождение.
Собственно, жесткая изоляция женщин и воспитание их в правилах тотальной покорности - были двумя сторонами одной медали. Благовоспитанная девушка должна была избегать контактов с мужчинами именно потому, что при контакте, если бы мужчина ее пожелал - она не имела бы права сказать "нет", а если бы он ее не пожелал - это означало бы, что она уродлива, а значит - не соответствует высоким стандартам общества Хэйанской эпохи. Безобразие женщины было законным поводом для насмешек. Впрочем, сраведливости ради надо сказать, что здесь сексуальна дискриминация заканчивалась: некрасивый мужчина также едва ли мог рассчитывать на снисхождение. Аристократы Хэйана думали о грядущей старости с ужасом. Многие постригались, достигнув преклонных лет, именно потому, что, оставаясь слишком долго в обществе, они стали бы предметом явных и скрытых издевательств. Сэй-Сёнагон находит необычайно смешной историю о том, как с пожилой дамы во время чтения стихов упал парик, а она не заметила, что квавлер видит ее просвечивающий сквозь редкие волосы череп. Она же считает физическую красоту необходимым условием благочестия: «Проповедник должен быть благообразен лицом. Когда глядишь на него, не отводя глаз, лучше постигаешь святость поучения. А будешь смотреть по сторонам, мысли невольно разбегутся. Уродливый вероучитель, думается мне, вводит нас в грех» [18, 53-54].
Мураскаи Сикибу также описывает влюбленность некрасивой дочери принца Хитати в Гэндзи как комический эпизод.
Ну и в качестве завершающего штриха добавлю, что при всей зацикленности културы Хэйан на любовной игре и красоте, обнаженное тело считалось там безобразным. Мурасаки писала в своем дневнике: «Чудовищно и ужасно нагое тело. В нем нет никакого очарования».
no subject
А чтобы страстно влюбленный мог по ошибке вместо возлюбленой трахнуть другую и не заметить этого - я не припомню :).
А зря. :))
Re: А зря. :))
Трахнул он джочь императора, назначенную ему в жены. Ну, хотел раз увидеть девушку перед свадьбой - а когда увиделк сквозь занавесь - не смог устоять. Девушка забеременела - и тут начался марлезонский балет. От кого она забеременела - матери не говорит, а только рыдает. Мать думает - ну все, хана: теперь жених от нее откажется (что ее трахнул именно жених - она не знает, дочь ей не сказала). Ну и отказывает Сагоромо во встречах под разным предлогом. ПРидворная дама, которая организовала это "свидание вслепую" всячески намекает Сагоромо, что он скоро станет счастливым отцом - а тот в упор не понимает намеков. Императрица перевозит дочь в загородный дом - и всем объявляет, что беременна она, от императора. Император от щастья на седьмом небе, и теперь уже переиграть назад ничего нельзя. Сагоромо уже не может навещать официально беременную супругу императра и ее больную дочь. Принцесса вынашивает ребенка лежа и непрерывно страждая. Сагоромо тоже непрерывно страждает из-за того, что свадьба откладывается и из-за того, что все это время он на самом деле любит свою родную сестру Гэндзи-Мия (которая на самом деле троюродная, но это пох, потому что ее усыновили родители Сагоромо и теперь она все равно что родная), а также он любит бедную красавицу Асукаи (которую он тоже обрюхатил и позволил увезти из-под самого своего носа собственному подчиненному).
НЕсмотря на то. что Сагоромо все время пиздит (извините, другого слова подобрать ен могу) о своей скорой бехзвременной кончине, умирает на самом деле - якобы после тяжелых родов - жена императора. Принцесса тоже одной ногой в могиле - и принимает буддийски постриг. И только тут кросафчег узнает, что ребенок якобы императора - это на самом деле его сын, и страшно обижается на женщин, что ему ничего не сказали раньше. А еще он страшно удивляется - отчегшо это Вторая принцесса чувствует к нему такое сильное отвращение.
"А прокурор тебя спросит: "А чей был хуй?"" (с) И. Губерман.
Re: А зря. :))
Re: А зря. :))
Когда я закрыла книгу, у меня остался один вопрос: где мозги героев???