![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
(no subject)
http://tttkkk.livejournal.com/143325.html
http://tttkkk.livejournal.com/143413.html
Статьи замечательные, но хочется сделать ряд поправок по японскому вопросу.
Несомненно, в средневековой Японии владение канбуном (вэньянем в его японском варианте) было необходимым атрибутом всякого образованного человека - но в то же время всякий образованный человек был обязан владеть литературным японским (бунго) и уметь сочинять японские стихи. Говорить, что Япония перешала на японский к 1870 году, все-таки нельзя: этот переход касался только государственного официоза: документации, официальных хроник, императорских манифестов и пр. В области культуры разделение на "высокое/низкое" происходило по другим принципам, нежели в Китае. Традиционные жары японской поэзии - танка и хокку - относились к категории "высокой" литературы, как и пьесы театра Но, проза "дзуйхицу" и романы-моногатари. Японский книжник обязан был уметь сочинять японские стихи, читать средневековую прозу и ценить драмы Но.
"Низкими" считались в первую очередь шутливые стихи и песни (кёка, хайкай). В жанре рэнга, пока он не отмер, разделение на "высокое и низкое" проходило по линии "усин/мусин", "рэнга с сердцем" и "рэнга без сердца". Под первым подразумевалось стихосложение о сеьезных предметах: религии, вечной и потаенной красоте (югэн), морали. "Бессердечными" считались рэнга развлекательного характера. Впоследствии из них выжелидись "хайкай", шутливые трехстишия, которые со временем перешли к серьезной тематике и превратились в хокку, каноны которого окончательно установила школа Басё. После установление каононов поэзия хокку перешла в разряд "высоких" жанров.
К низким жанрам относилась также драма Кабуки и Дзёрури, развлекательная проза типа "Сливового календаря любви" Тамэнаги Сюнсуя ("нидзёбон", роман о чувствах) или романов Кёкутэя Бакина ("ёмихон", досл. "чтиво"), малая проза в жанре "укиё-дзоси" (образцом которого остаются новеллы Сайкаку) и "кайдан" (японские ужастики).
Первый манифест японской поэтики датируется 10 веком - это предисловие к первой официальной императорской антологии японских стихов и песен, "Собрание песен старого и нового времени" (Кокинвакасю), написанное поэтом Ки-но Цураюки. В эту сферу китайская лексика долгое время не допускалась ВООБЩЕ, прорыв осуществили только буддийские мистики 12-го столетия (о буддизме было невозможно говорить, используя исключительно японскую лексику). В области культуры поэзия и проза на японском языке отвоевали себе большой плацдарм еще в эпоху Хэйан (8-12 вв) и не оставляли его с тех пор никогда: китайская поэзия и проза отождествлялась в первую очередь со сферой ума, японская - со сферой души. Человек, не владеющий японской поэтикой, уже тогда воспринимался как человек односторонний, с неразвитой душой, холодный.
1870 годами можно датировать разве что _окончательную_ утрату канбуном своих позиций в Японии, полный переход в разряд музейной редкости. Но постепенное выпихивание канбуна из культуры началось, собственно, со момента его проникновения в Японию - уже тогда была сфера запретного, недоступного китайскому языу: синто и храмовая традиция. Долгое время в ограде синтоистского храма нельзя было даже произносить китайские слова, даже вносить табличку с китайскими знаками. Со временем оно попустило - но зато параллельно развилась самобытная литературная традиция, полностью основанная на японской лексике.
Хотелось бы также скорректировать чуть-чуть и этот пассаж:
"Старая художественная литература на современные языки переводилась довольно широко, но при этом предпочтение обычно отдавалось тем автором, которых задним числом интерпретировали как «национальных». Иначе говоря, во Вьетнаме переводили в основном те произведения на древнекитайском, которые были написаны вьетнамскими авторами, в Корее же отдавали предпочтение авторам корейским, в Японии – японским и т.д. Такая политика вполне понятна – с начала XX века в регионе на смену конфуцианскому универсализму пришел национализм. Однако круг чтения старой интеллигенции был иным: образованный кореец (или вьетнамец, или японец) прошлых веков, берясь за книгу, не особо интересовался тем, где жил ее автор. Понятно, что основную массу его чтения составляли авторы китайские – просто в силу того, что именно они создали основную массу произведений, составивших литературный канон. Однако за пределами собственно Китая произведения старой китайской классики довольно редко переводят на современные языки. В результате произведения «своей» старой литературы выпадают из того контекста, в котором они были написаны и в котором функционировали много веков – что, кстати, дает националистическим литературоведам возможность подчёркивать их несуществующую «оригинальность»".
У японцев не возникало особенной нужды поступать таким образом. Канонизированные шедевры национальной литературы написаны на японском. Да, это старый литературный японский, которого слвременный школьник или студент не понимает, если не учится ему специально (для него это выглядит примерно как для нас - "Слово о полку" в старой орфографии). Да, с него переводили на современный японский эти шедевры. чтобы современный японец мог это читать ("Гэндзи", кажется, только ленивый не переводил - и Ёсано отметилась, и Энти, и Танидзаки...) Но!
1) Японский национализм существенно старше 19-го столетия. Первая его вспышка имела место еще в 17 столетии, когда имело место быть "сакоку" - закрытие страны режимом Токугава. Именно тогда сформировалась националистическая литературная традиция, наглухо отрицающая все иностранное, в том числе и китайское. Мотоори Норинага (18 век) писал:
Поскольку сначала мир был един и никаких границ между странами не существовало, то Такама-га хара находилась над всеми странами; поскольку Аматэрасу - богиня, которая пребывает на небесах, то ничто во вселенной не может с ней сравниться. Она будет вечно освещать весь мир от края до края. Нет ни одной страны на свете, которая бы не получала благодатный свет этой богини. Ни одна страна и дня не может прожить без милостей этой богини. Уважение и благодарность всех людей мира - вот что заслуживает богиня Аматэрасу! Однако поскольку во всех чужеземных государствах забыты старинные предания и легенды века богов, то там и не знают, что к ним следует относиться с уважением. Руководствуясь одними домыслами ума человеческого, в иностранных государствах утверждают, что солнце и луна - это начала инь и ян. В презренном Китае выдумали понятие "небесный император", уважают его превыше всего и в различных учениях о Пути рассматривают как главный объект почитания. Однако в основе подобных понятий лежат либо домыслы человека, либо бессмысленные учения. Все они придуманы человеком, в действительности нет ни небесного правителя, ни Пути Неба. В иностранных государствах с пиететом относятся лишь к таким не существующим в действительности понятиям; там не знают, что нет ничего более достойного почитания, чем благодеяния Аматэрасу. Как же все это постыдно!
Прелесть какая, правда? Этот таварисч и от иероглифической письмнности отказался бы, кабы мог - да вот только было уже никак.
Японские националисты эпохи Мэйдзи не придумали ни одной идеи, на которую опирались. Они все тащили у "вагакуся" (приверженцев японского учения) эпохи Эдо.
Сёгунат естественным образом поддерживал "кангакуся" (приверженцев китайской науки). Но сёгунат находился в очень щекотливом положении: официально сёгуны были "всего лишь" полководцами на службе императора - и авторитет последнего (на практике стремящийся к нулю) сёгуны вслужх вынуждены были всячески утверждать, поскольку он и был единственной основой легитимности правления сёгунов! Таким образом сёгуны сами вкладывали в руки "духовной оппозиции" в лице "вагакуся" (иначе - кокугакуся) неубиенного туза.
В области освоения "китайской науки" были свои прелести. Та благостная картинка, которую рисует Андрей Ланьков - японский книжник, свободно читающий китайских авторов - к средневековой Японии относится мало. Дело в том, что преподавание "китайской мудрости" находилось в руках семейных корпораций, которые всякие посторонние попытки оную мудрость распространять воспринимали как покушение на свои права. Так, толкование конфуцианского канона было в руках семей Киёхара (откуда происходила, кстати, знаменитая Сэй-Сёнагон) и Накахара. Именно эти семьи из поколения в поколение преподавали конфуцианство в императорской школе для детей сановников (Дайгаку). То же самое случилось и с неоконфуцианством - когда после эпохи междоусобных войн Япония заинтересовалась науками, когда в страну потекли трактаты Чжу Си, Лу Сяншаня, братьев Чэнь и других - они снова-таки в конце концов оказались в руках небольшой группы людей, получивших фактическую монополию на их распространение и толкование (Школа Сёхэйко).
Впрочем, не лучше обстояло дело с японской литературой: шедевры были "разобраны" по корпоративным школам, и вынести их на широкую публику было не так-то просто: так, Наканоин Митикацу смертельно изобиделся, когда его ученик Мацунага Тэйтоку опубликовал со своими комментариями "Записки от скуки" Кэнко-хоси и "Сто стихотворений ста поэтов". С точки зрения Митикацу это была профанация шедевра, который простолбюдины не должны были трогать грязными лапами. А за простолюдинами, кстати, не заржавело - очень быстро народ начал забавляться в карты, на которых были написаны вразброс половинки стихотворений антологии. Поэтическими шедеврами, которые решались комментировать только члены императорский фамилии, начали развлекаться купцы в борделях!
Да, каждый культурный человек обязан был знать китайский язык и китайский канон. Но при этом единственной независимой конфуцианской традицией оставалось учение Ван-Янмина (Оёмэйгаку). Все независимые школы принадлежали к этой традиции - потому что в рамках другой открыть свою школу и не подвергаться при этом жесткой цензуре было нельзя.
Так что японский книжник, свободно читающий китайские литературный новинки в эпоху Эдо - это некоторое приукрашивание картины :).
http://tttkkk.livejournal.com/143413.html
Статьи замечательные, но хочется сделать ряд поправок по японскому вопросу.
Несомненно, в средневековой Японии владение канбуном (вэньянем в его японском варианте) было необходимым атрибутом всякого образованного человека - но в то же время всякий образованный человек был обязан владеть литературным японским (бунго) и уметь сочинять японские стихи. Говорить, что Япония перешала на японский к 1870 году, все-таки нельзя: этот переход касался только государственного официоза: документации, официальных хроник, императорских манифестов и пр. В области культуры разделение на "высокое/низкое" происходило по другим принципам, нежели в Китае. Традиционные жары японской поэзии - танка и хокку - относились к категории "высокой" литературы, как и пьесы театра Но, проза "дзуйхицу" и романы-моногатари. Японский книжник обязан был уметь сочинять японские стихи, читать средневековую прозу и ценить драмы Но.
"Низкими" считались в первую очередь шутливые стихи и песни (кёка, хайкай). В жанре рэнга, пока он не отмер, разделение на "высокое и низкое" проходило по линии "усин/мусин", "рэнга с сердцем" и "рэнга без сердца". Под первым подразумевалось стихосложение о сеьезных предметах: религии, вечной и потаенной красоте (югэн), морали. "Бессердечными" считались рэнга развлекательного характера. Впоследствии из них выжелидись "хайкай", шутливые трехстишия, которые со временем перешли к серьезной тематике и превратились в хокку, каноны которого окончательно установила школа Басё. После установление каононов поэзия хокку перешла в разряд "высоких" жанров.
К низким жанрам относилась также драма Кабуки и Дзёрури, развлекательная проза типа "Сливового календаря любви" Тамэнаги Сюнсуя ("нидзёбон", роман о чувствах) или романов Кёкутэя Бакина ("ёмихон", досл. "чтиво"), малая проза в жанре "укиё-дзоси" (образцом которого остаются новеллы Сайкаку) и "кайдан" (японские ужастики).
Первый манифест японской поэтики датируется 10 веком - это предисловие к первой официальной императорской антологии японских стихов и песен, "Собрание песен старого и нового времени" (Кокинвакасю), написанное поэтом Ки-но Цураюки. В эту сферу китайская лексика долгое время не допускалась ВООБЩЕ, прорыв осуществили только буддийские мистики 12-го столетия (о буддизме было невозможно говорить, используя исключительно японскую лексику). В области культуры поэзия и проза на японском языке отвоевали себе большой плацдарм еще в эпоху Хэйан (8-12 вв) и не оставляли его с тех пор никогда: китайская поэзия и проза отождествлялась в первую очередь со сферой ума, японская - со сферой души. Человек, не владеющий японской поэтикой, уже тогда воспринимался как человек односторонний, с неразвитой душой, холодный.
1870 годами можно датировать разве что _окончательную_ утрату канбуном своих позиций в Японии, полный переход в разряд музейной редкости. Но постепенное выпихивание канбуна из культуры началось, собственно, со момента его проникновения в Японию - уже тогда была сфера запретного, недоступного китайскому языу: синто и храмовая традиция. Долгое время в ограде синтоистского храма нельзя было даже произносить китайские слова, даже вносить табличку с китайскими знаками. Со временем оно попустило - но зато параллельно развилась самобытная литературная традиция, полностью основанная на японской лексике.
Хотелось бы также скорректировать чуть-чуть и этот пассаж:
"Старая художественная литература на современные языки переводилась довольно широко, но при этом предпочтение обычно отдавалось тем автором, которых задним числом интерпретировали как «национальных». Иначе говоря, во Вьетнаме переводили в основном те произведения на древнекитайском, которые были написаны вьетнамскими авторами, в Корее же отдавали предпочтение авторам корейским, в Японии – японским и т.д. Такая политика вполне понятна – с начала XX века в регионе на смену конфуцианскому универсализму пришел национализм. Однако круг чтения старой интеллигенции был иным: образованный кореец (или вьетнамец, или японец) прошлых веков, берясь за книгу, не особо интересовался тем, где жил ее автор. Понятно, что основную массу его чтения составляли авторы китайские – просто в силу того, что именно они создали основную массу произведений, составивших литературный канон. Однако за пределами собственно Китая произведения старой китайской классики довольно редко переводят на современные языки. В результате произведения «своей» старой литературы выпадают из того контекста, в котором они были написаны и в котором функционировали много веков – что, кстати, дает националистическим литературоведам возможность подчёркивать их несуществующую «оригинальность»".
У японцев не возникало особенной нужды поступать таким образом. Канонизированные шедевры национальной литературы написаны на японском. Да, это старый литературный японский, которого слвременный школьник или студент не понимает, если не учится ему специально (для него это выглядит примерно как для нас - "Слово о полку" в старой орфографии). Да, с него переводили на современный японский эти шедевры. чтобы современный японец мог это читать ("Гэндзи", кажется, только ленивый не переводил - и Ёсано отметилась, и Энти, и Танидзаки...) Но!
1) Японский национализм существенно старше 19-го столетия. Первая его вспышка имела место еще в 17 столетии, когда имело место быть "сакоку" - закрытие страны режимом Токугава. Именно тогда сформировалась националистическая литературная традиция, наглухо отрицающая все иностранное, в том числе и китайское. Мотоори Норинага (18 век) писал:
Поскольку сначала мир был един и никаких границ между странами не существовало, то Такама-га хара находилась над всеми странами; поскольку Аматэрасу - богиня, которая пребывает на небесах, то ничто во вселенной не может с ней сравниться. Она будет вечно освещать весь мир от края до края. Нет ни одной страны на свете, которая бы не получала благодатный свет этой богини. Ни одна страна и дня не может прожить без милостей этой богини. Уважение и благодарность всех людей мира - вот что заслуживает богиня Аматэрасу! Однако поскольку во всех чужеземных государствах забыты старинные предания и легенды века богов, то там и не знают, что к ним следует относиться с уважением. Руководствуясь одними домыслами ума человеческого, в иностранных государствах утверждают, что солнце и луна - это начала инь и ян. В презренном Китае выдумали понятие "небесный император", уважают его превыше всего и в различных учениях о Пути рассматривают как главный объект почитания. Однако в основе подобных понятий лежат либо домыслы человека, либо бессмысленные учения. Все они придуманы человеком, в действительности нет ни небесного правителя, ни Пути Неба. В иностранных государствах с пиететом относятся лишь к таким не существующим в действительности понятиям; там не знают, что нет ничего более достойного почитания, чем благодеяния Аматэрасу. Как же все это постыдно!
Прелесть какая, правда? Этот таварисч и от иероглифической письмнности отказался бы, кабы мог - да вот только было уже никак.
Японские националисты эпохи Мэйдзи не придумали ни одной идеи, на которую опирались. Они все тащили у "вагакуся" (приверженцев японского учения) эпохи Эдо.
Сёгунат естественным образом поддерживал "кангакуся" (приверженцев китайской науки). Но сёгунат находился в очень щекотливом положении: официально сёгуны были "всего лишь" полководцами на службе императора - и авторитет последнего (на практике стремящийся к нулю) сёгуны вслужх вынуждены были всячески утверждать, поскольку он и был единственной основой легитимности правления сёгунов! Таким образом сёгуны сами вкладывали в руки "духовной оппозиции" в лице "вагакуся" (иначе - кокугакуся) неубиенного туза.
В области освоения "китайской науки" были свои прелести. Та благостная картинка, которую рисует Андрей Ланьков - японский книжник, свободно читающий китайских авторов - к средневековой Японии относится мало. Дело в том, что преподавание "китайской мудрости" находилось в руках семейных корпораций, которые всякие посторонние попытки оную мудрость распространять воспринимали как покушение на свои права. Так, толкование конфуцианского канона было в руках семей Киёхара (откуда происходила, кстати, знаменитая Сэй-Сёнагон) и Накахара. Именно эти семьи из поколения в поколение преподавали конфуцианство в императорской школе для детей сановников (Дайгаку). То же самое случилось и с неоконфуцианством - когда после эпохи междоусобных войн Япония заинтересовалась науками, когда в страну потекли трактаты Чжу Си, Лу Сяншаня, братьев Чэнь и других - они снова-таки в конце концов оказались в руках небольшой группы людей, получивших фактическую монополию на их распространение и толкование (Школа Сёхэйко).
Впрочем, не лучше обстояло дело с японской литературой: шедевры были "разобраны" по корпоративным школам, и вынести их на широкую публику было не так-то просто: так, Наканоин Митикацу смертельно изобиделся, когда его ученик Мацунага Тэйтоку опубликовал со своими комментариями "Записки от скуки" Кэнко-хоси и "Сто стихотворений ста поэтов". С точки зрения Митикацу это была профанация шедевра, который простолбюдины не должны были трогать грязными лапами. А за простолюдинами, кстати, не заржавело - очень быстро народ начал забавляться в карты, на которых были написаны вразброс половинки стихотворений антологии. Поэтическими шедеврами, которые решались комментировать только члены императорский фамилии, начали развлекаться купцы в борделях!
Да, каждый культурный человек обязан был знать китайский язык и китайский канон. Но при этом единственной независимой конфуцианской традицией оставалось учение Ван-Янмина (Оёмэйгаку). Все независимые школы принадлежали к этой традиции - потому что в рамках другой открыть свою школу и не подвергаться при этом жесткой цензуре было нельзя.
Так что японский книжник, свободно читающий китайские литературный новинки в эпоху Эдо - это некоторое приукрашивание картины :).
С Рождеством Христовым!
no subject
:-))))
Мы её и такой любим, правда?
no subject
no subject