![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Копирую из Удела - на всякий случай
Самое подлое в этой ситуации знаете что, господа?
То, что Честертон написалв общем добрую штуку, после которой ХОЧЕТСЯ взять и перечитать Киплинга.
Вот первое и самое честное, что можно сказать о Киплинге. Он блистательно возвращает нам утраченные поэзией царства. Его не пугает грубая оболочка слов; он умеет проникнуть глубже, к романтике самой вещи. Он ощутил высокий смысл пара и городского простонародного говора. Если хотите, говор — грязные отходы языка. Однако он — а таких немного — увидел, чему они сродни, понял, что нет дыма поз огня, другими словами — что самое грязное там же, где самое чистое. И вообще ему есть что сказать, есть, что выразить, а это всегда означает, что человек бесстрашен и готов на многое. Когда мы обретаем мировоззрение, мы овладеваем миром.
(...)
Истинная поэзия, истинная романтика, которую он открыл нам, — романтика дисциплины и разделения труда. Мирные искусства он воспевает лучше, чем искусство воинское, и главная мысль его очень важна и верна: все подобно войску, ибо все зависит от послушания. На свете нет прибежища эпикурейству, нет места безответственному. Любая дорога проложена послушанием и потом. Можно беспечно лечь в гамак; но скажем спасибо, что самый гамак плели отнюдь не беспечно. Можно шутки ради вскочить на детскую лошадь-качалку; но скажем спасибо, что столяр не шутил и хорошо приклеил ей ноги. В лучшие, высшие свои минуты Киплинг призывает нас поклониться не столько солдату, чистящему шпагу, сколько пекарю, пекущему хлеб, или портному, шьющему костюм, ибо они — такие же воины.
Зачарованный видением долга, Киплинг, конечно, — гражданин мира. Примеры он случайно берет в Британской империи, но сошла бы и почти всякая другая, вообще всякая развитая страна. То, чем он восхищается в британском войске, еще явственней в германском; то, чего он хочет от британской полиции, он обрел бы в полиции французской. Дисциплина — далеко не вся жизнь, но есть она повсюду. Поклонение ей придает Киплингу некую мирскую мудрость, опытность путешественника, столь радующую нас в лучших его книгах.
Пробежала глазами эссе Честетона - и снова захотелось перечитать Киплинга.
Люди, у кого-нибудь из вам по прочтении хвалебных текстов Могултая о каком-нить поэте возникало желание немедленно побежать и перечитать этого поэта?
Скажем, у меня наоборот - "Киплинг как аккадский поэт" (не помню точного названия статьи) вызывает желание забыть, что такой поэт на свете есть. И я ни разу не побежала в гугль искать контекстным поиском Иванова.
Как говорил один из героев Сапковского - "Есть женщины, которые приятнее отказывают, чем она дает". Честертон своей критикой будит любовь к Киплингу, Могултай своей похвалой - оскомину.
То, что Честертон написалв общем добрую штуку, после которой ХОЧЕТСЯ взять и перечитать Киплинга.
Вот первое и самое честное, что можно сказать о Киплинге. Он блистательно возвращает нам утраченные поэзией царства. Его не пугает грубая оболочка слов; он умеет проникнуть глубже, к романтике самой вещи. Он ощутил высокий смысл пара и городского простонародного говора. Если хотите, говор — грязные отходы языка. Однако он — а таких немного — увидел, чему они сродни, понял, что нет дыма поз огня, другими словами — что самое грязное там же, где самое чистое. И вообще ему есть что сказать, есть, что выразить, а это всегда означает, что человек бесстрашен и готов на многое. Когда мы обретаем мировоззрение, мы овладеваем миром.
(...)
Истинная поэзия, истинная романтика, которую он открыл нам, — романтика дисциплины и разделения труда. Мирные искусства он воспевает лучше, чем искусство воинское, и главная мысль его очень важна и верна: все подобно войску, ибо все зависит от послушания. На свете нет прибежища эпикурейству, нет места безответственному. Любая дорога проложена послушанием и потом. Можно беспечно лечь в гамак; но скажем спасибо, что самый гамак плели отнюдь не беспечно. Можно шутки ради вскочить на детскую лошадь-качалку; но скажем спасибо, что столяр не шутил и хорошо приклеил ей ноги. В лучшие, высшие свои минуты Киплинг призывает нас поклониться не столько солдату, чистящему шпагу, сколько пекарю, пекущему хлеб, или портному, шьющему костюм, ибо они — такие же воины.
Зачарованный видением долга, Киплинг, конечно, — гражданин мира. Примеры он случайно берет в Британской империи, но сошла бы и почти всякая другая, вообще всякая развитая страна. То, чем он восхищается в британском войске, еще явственней в германском; то, чего он хочет от британской полиции, он обрел бы в полиции французской. Дисциплина — далеко не вся жизнь, но есть она повсюду. Поклонение ей придает Киплингу некую мирскую мудрость, опытность путешественника, столь радующую нас в лучших его книгах.
Пробежала глазами эссе Честетона - и снова захотелось перечитать Киплинга.
Люди, у кого-нибудь из вам по прочтении хвалебных текстов Могултая о каком-нить поэте возникало желание немедленно побежать и перечитать этого поэта?
Скажем, у меня наоборот - "Киплинг как аккадский поэт" (не помню точного названия статьи) вызывает желание забыть, что такой поэт на свете есть. И я ни разу не побежала в гугль искать контекстным поиском Иванова.
Как говорил один из героев Сапковского - "Есть женщины, которые приятнее отказывают, чем она дает". Честертон своей критикой будит любовь к Киплингу, Могултай своей похвалой - оскомину.
(frozen comment) no subject
Извини, нет, я не знаю, что Law - это и есть та самая Клятва. Сдается мне, Билли Кинг, что если бы Киплинг хотел написать "Клятва", он бы так и написал - Oath. Или там vow или swear... Что-нибудь из этой парадигмы.
Если ты считаешь, что Киплинговский Law тождествен твоей Клятве - докажи это при помощи контекстного анализа. На слово тебе никто верить не обязан.
***Так обстоит дело с тем, что Киплинг всамом деле тут считает насчет Права.***
Остался сущий пустяк - доказать тождество этого Права твоей Клятве. А не, скажем, "праву сильного".
А то ведь Киплинг запустил в народ одно крылатое выраженьице - Law of jungle. И в общем узусе оно означает отнюдь не "торжество взаимного блага" - хотя общий узус извратил месседж Киплинга чуть ли не с точностью до наоборот :)...
***Ответ на нее же: мыслимо ли, чтобы среди этих цензоров не было ни одного цензора, понимающего конф. по Ван Янмину?***
Легко. Как два пальца об асфальт. Ты можешь себе представить, чтобы в советском комитете по цензуре в 70-е годы не было ни одного большевика в исконном смысле этого слова? Несмотря на то что большевизм был канонизирован? Да запросто.
Любой хоть сколько-нибудь последовательный ван-янминист - это пороховая бочка, которая ждет только подходящей искры. Ни один нормальный чиновник такое диво ни под собой, ни тем более над собой не потерпит. Янмин сам бы в жизни не получил бы своих должностей, не будь он сыном придворного и нобля; а признания дожидался бы до морковкиных заговен, приведись ему жить в мирное время - но ему повезло с беспорядками на границе и мятежом принца Чжу, его безбашенная отвага пришлась ко времени. А так - сгноили бы к едрене фене в дальних гарнизонах...
***Это для главгера небесная кара, а для парня - достойный восхищения подвиг.***
Где ж тут подвиг, когда нет "двига" - Сяо Гэ выступает как персона сугубо страдательная, все решения принимают за него другие. Он такая себе овечка жертвенная.
***При этом к буддизму и монашеству отношение самое трепетное***
Вау.
Оно трепетное только в одном смысле - буквальном. Буддисты по меркам средневекового Китая - страшные люди; те из них, кто не придуривается, контачит с демоническими силами, с мертвецами и смертью. Они приносят несчастье - именно буддийский монах подсунул Сы Мэню возбуждающую пилюлю, от которой Сы Мэнь, враг народа, помер. И хотя поделом вору и мука (тут авторский голос звучит очень громко), от буддийских монахов ничего хорошего, в общем, ждать не приходится. Обращению Сяо Гэ предшествует жуткая сцена явления мертвецов монаху, У видит в то же время пророческий кошмар - оказывается, в этом буддийском монастыре такая аура, и это неспроста: здесь погребены отщепенцы, которым не нашлось места на фамильном кладбище. Действительно, буддийские монахи хоронили на своей земле всяких непочтенных мертвецов, и это народной любви к ним совершенно не прибавляло. В ЦПМ появляются два вида буддийских монахов и монахинь: жуликоватые распутники и сводни - или такие вот "чертознаи", как этот сэнсэй, который прибрал Сяо Гэ. У разговаривает с монахом очень почтительно - но она вообще со всеми такая; а кроме того, дедушка реально страшненький, у него не забалуешь. И наконец. Только непросвещенному варварскому взгляду может казаться, что помещение Сяо Гэ в монастырь - это такой вариант хэппи-энда. С точеки зрения китайца эпохи Мин хэппи энд был бы, если бы Сяо Гэ женился, наплодил детишек, вырастил их - и уже на старости лет ушел в монастырь, замаливать грехи отца (то есть, собственные, потому что он воплощение отца). Но нет - ему не дано это, его сшибают на взлете, не дав выполнить приоритетную с т. з. китайца задачу - продолжить род. Стихотворное моралите в конце романа об этом говорит совершенно ясно. То, чему ты придаешь неадекватное значение - перспектива искупления грехов и лучшего перерождения - в т. з. современника утешение очень и очень слабое. Примерно как "его расстреляли, но он хотя бы умер легко и не мучился" в устах европейца.