![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Антрекоту о послушании
Начну с середины. Ни герои Льюиса, ни наши предки запретом не ущемлены. Ни на Твердой земле, ни на Древе Познания добра и зла нет ничего жизненно необходимого. Напротив, Твердая Земля бесплодна: «На Твердой Земле он не видел ни фруктов, ни
тыкв. Может быть, это западня. Он горько усмехнулся -- с каким
глупым ликованием променял он нынче утром плавучий рай и его
дивные рощи на эту жесткую скалу! (…) "Если бы я жил
на Переландре, -- пробормотал он, -- Малельдилу не пришлось бы
запрещать мне этот остров. Глаза бы мои на него не глядели"».
Говорить об ущемлении того, кому запрещено заведомо лишнее, значит сильно сгущать краски. «Самая большая свобода ограничивалась в раю самым маленьким запретом; без запрета свободой и не насладишься. Лучшее в луге — изгородь, окаймляющая его. Уберите ее, и это уже будет пустырь, каким стал и рай, когда утратил свое единственное ограничение» (Честертон). Тут я плавно перейду к первому пункту – бессмысленности запрета.
Во-первых, запрет жить на Твердой земле бессмыслен лишь на первый взгляд: в конце Королева находит его смысл –
«-- Как только ты увел Злого, -- сказала она, -- а я
проснулась, разум мой прояснился, и я удивилась, как молоды
были мы с тобою все эти дни. Ведь запрет очень прост. Я хотела
остаться на Твердой Земле только потому, что она неподвижна.
Там я могла бы решать, где проведу завтрашний день. Я бы уже не
плыла по течению, я вырвала бы руку из руки Малельдила, я
сказала бы "не по-Твоему, а по-моему", и своей властью решала
бы то, что должно принести нам время. Это все равно, что
запасаться плодами на завтра, когда можно найти их утром на
дереве и снова за них поблагодарить. Какая же это любовь, какое
доверие? Как выбрались бы мы вновь к настоящей любви и вере?»
То есть, смысл такого запрета – в том, чтобы его исполнить. На языке религии это называется «аскезой», от латинского ascendere, восходить. Королева постепенно восходит к подлинной свободе:
«-- Я думала, -- сказала она, -- что меня несет воля Того,
Кого я люблю. А теперь я знаю, что по своей воле иду вслед за
Ним. Я думала, благо, которое Он посылает, вбирает меня и
несет, как волна несет острова, но это я сама бросаюсь в волну
и плыву, как плывем мы, когда купаемся. Мне показалось, что я
попала в ваш мир, где нет крыши, и люди живут прямо под
обнаженным небом. Это и радостно и страшно! Подумать только, я
сама иду рядом с Ним, так же свободно, как Он Сам, Он даже не
держит меня за руку. Как сумел Он создать то, что так отделено
от Него? Как пришло Ему это в голову? Мир гораздо больше, чем я
думала. Я думала, мы идем по готовым дорожкам, а дорожек нет.
Там, где я пройду, и будет тропа.
--А ты не боишься, -- спросил Рэнсом, -- что когда-нибудь
тебе будет трудно отвернуться от того, что ты хотела, ради
того, что пошлет Малельдил?
-- И это я понимаю, -- ответила она. -- Бывают очень
большие и быстрые волны. Нужны все силы, чтобы плыть вместе с
ними. Ты думаешь, Малельдил может послать мне и такое благо?
-- Да, такую волну, что всех твоих сил будет мало.
-- Так бывает, когда плаваешь, -- сказала Королева, -- в
этом-то и радость, правда?»
То есть, до какого-то момента она думала, что является проводником воли Бога, и вдруг обнаружила собственную волю в столкновении с фактом: «я сама отвернулась от того, чего я ждала, и приняла
то, что мне послано, сама, по своей воле. Можно представить
себе иную волю, иное сердце, которое поступит иначе -- будет
думать только о том, чего оно ждало, и не полюбит то, что ему
послано». Королева осознает суверенность своей воли через то, что эта воля расходится с Божьей: она ждала Короля, а Бог послал ей Рэнсома. Но – и это очень важно! – она сознает свою усиливающуюся суверенность и через ПОДЧИНЕНИЕ воле Бога. Она САМА отворачивается от ожидаемого блага и принимает благо РЕАЛЬНОЕ. Если бы к ней пришел Король, она была бы счастлива. Но так и не могла бы понять, свободна она или нет.
Свобода познается через добровольное исполнение того, что исходит не от тебя и не от твоей воли. Потому что внутри себя бывает трудно различить волю и инстинкт. Королева ест плоды, потому что так диктует ей природа, любит Короля, потому что так ей диктуют чувства и плавает в море ради собственного удовольствия. Но на Твердой земле она не ночует ТОЛЬКО ради послушания. Это единственное полностью свободное решение, которое она принимает, очищенное от инстинктов, эмоций и наград.
Но, пока Королева не отказывается от меньшей радости, она не может получить и большую. Запрет жить на Твердой земле соблюдать нетрудно – там нет ничего, ради чего стоило бы там жить, а гглавное – само исполнение воли Бога Королеве в радость. «Кто сказал, что это трудно? Если я велю зверям встать на голову, им трудно не будет. Наоборот, они обрадуются. Вот так и я у Малельдила, и всякий Его приказ для меня радость». Но преодолеть трудность – бОльшая радость. Поэтому Бог попускает Королеве искушение. Она САМА познала, что свободна – и САМА должна познать, как далеко простираются границы этой свободы. Не просто ответить Нелюдю «нет», а знать, ПОЧЕМУ.
Нелюдь, искушая Королеву, настаивает на том же, на чем и Антрекот (правда, выдавая это за волю Божью): «Сам по себе
этот запрет ничуть не хорош. В других мирах его нет. Он лишает
тебя оседлой жизни, ты не можешь распоряжаться ни временем
своим, ни собой. Значит, Малельдил ясно показывает, что это --
испытание, большая волна, в которую ты должна шагнуть, чтобы
стать по-настоящему взрослой, отделенной от Него. (…) Приказ все испортит. Все, что ты сделаешь по приказу, ты сделаешь вместе с Ним. Только это, это одно -- вне Его воли, хотя он желает именно этого. Неужели ты думаешь, что Он хочет видеть в Своем творении лишь Себя Самого? Тогда зачем бы Он творил? Нет, Ему нужен Друг... Другой... тот, кто уже не
принадлежит Ему всецело. Вот чего Он жаждет». Это лукавство распознается не с первого раза, нужно попробовать аскетики, чтобы понять: больше свободы в соблюдении запрета, чем во взломе. Мне нетрудно нарушить пост и поесть мяса в пятницу. В общем, я неоднократно это делала, когда меня одолевала слабость физическая или душевная. Главный урок, вынесенный из этого – вкус мяса в пятницу таков же, каков и во все другие дни. В нарушении запрета, в отказе от аскезы нет никакого плода. Ты просто не поднимаешься на следующую ступеньку, а топчешься на предыдущей. А то и падаешь. Вся радость от бессмысленного запрета на мясо в пятницу – в том, что ты, соблюдя его, ложишься спать с сознанием: я раб Божий, а не желудка. Это приятное сознание.
Я с упорством идиота повторяю мысль: без запрета свобода не полна. Это не драуга, это правда. Жизнь, как и искусство, создается формой. Когда человек хочет не просто выразить мысль, но ограничить себя в выборе слов, ритмике построения фраз, количестве строк – это называется поэзией, а поэзия с давних времен была чуть ли не синонимом свободы. Когда человек строит жизнь, ограничивая себя в выборе средств – это называется аскезой. Плод аскезы - радость, называть это драугой может только тот, кто не пробовал ни аскезы, ни ее плода. Да, человек должен радоваться тому. что ему дали возможность проявить послушание. Любой ребенок, когда его назовут послушным, обрадуется. В чистых ушах и чистых устах это похвала: так проявляется любовь. Вот, почему Королева, осознав смысл единственной данной ей заповеди, радуется: «Я словно вышла сквозь крышу мира в Глубокие Небеса. Там -- только Любовь. Я всегда знала, что хорошо глядеть на Твердую Землю и знать, что никогда там жить не будешь, но не понимала раньше, почему это хорошо».
И тут мы выходим к третьему вопросу – об аде для всех последующих поколений. Картина выстраивается жуткая: века и века мучений. И Бог – их дирижер. Но если глянуть попристальнее – то в этой картине куда-то девается та самая свободная воля людей, воля к непослушанию, которую так отстаивает Антрекот. Воля предпочесть свое Я – Другому. В конце концов, не она ли в корне любого греха и преступления? Бесполезно прятаться: мир, где каждый – царь своей души, и является адом. Иное невозможно. Убийца появился уже во втором поколении людей, и причина убийства была все та же: завистливое и гневливое Я. Спасение – только в добровольном послушании, в отвержении себя, которое нам обходится гораздо труднее, чем предкам, потому что приходится подчиняться не только доброй воле Бога, но и злой воле, которой попущено нас испытывать. От Нового Адама и Новой Евы потребовалось уже не просто воздержание - а Распятие и страдание Матери под Крестом, потому что послушание Богу в мире полном самовлюбленных Я – это вызов всем этим Я, и такой вызов, которого они простить не могут. Путь святого – всегда via dolorosa. Даже если не приходится страдать физически, человек выдерживает двойную борьбу: против собственного разжиревшего Эго и против всех Эго, которые без конца спрашивают – ты что, лучше остальных? Тебе больше всех надо? Почему ты не ходишь нашими путями? Брезгаешь, с-сука?
Самое горькое то, что примерно в половине случаев эти обвинения справедливы: Эго в попытках уцелеть и вернуть себе трон, хватается и за аскезу как за повод к самовосхвалению и гордыне. Чего я хочу – объяснить людям истины веры, как я их вижу, или в очередной раз зарисоваться перед благодарной аудиторией? Только послушание может помочь ответить на этот вопрос. Если бы я писала сей очерк поперек своих желаний по приказу, скажем, о. Юрия в качестве епитимьи – я бы точно знала, что свободна от тщеславия. Ад мы выбираем сами, отказываясь от возможности любить и принимать любовь. Ад - это «праздник непослушания». Я устала это повторять. Но, может быть, со сто первого раза до кого-то дойдет.
no subject
Но это не имеет отношения ко второму пункту, а именно: Творец, который может обустроить Вселенную только так, что ценой самости его твари будет вечный ад, не имеет никакого права творить. Нефиг ему вообще браться за Творение. Умением не вышел.