![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Прекрасный дилетант-3
Почему был так необходим этот длинный прогон о японской письменности? Потому что без него невозможно объяснить такой феномен как _двойственность_ культуры Хэйан, а без этой двойственности нельзя ни бэ, ни мэ сказать о личностности.
По сути дела, в эпоху Хэйан существовало поначалу две культуры - женская и мужская. Мужская была китайской. Право занимать государственные должности имели только мужчины - и это право было сопряжено с обязанностями знать китайский язык и писать по-китайски. Как было сказано ниже, только китайские знаки кандзи(ханьцзы) считались "настоящей" азбукой, пригодной для записи "настоящей" литературы.
В 712 году по приказу императрицы Гэммэй ученый О-но Ясумаро составляет свод преданий о происхождении императорского дома - "Записки о древних делах", или "Кодзики". Как и положено "настоящей" литературе, книга эта написана на китайском языке.
НО.
Многочисленные песни, вошедшие в книгу, записаны по-японски, при помощи манъёганы. Почему же в "настоящую" книгу включены обширные фрагменты на родном языке, творчество на котором в описываемый исторический период считается "баловством"?
Вот тут мы и втыкаемся в проблему той самой двойственности. Как я уже писала раньше, японцы - варвары, и к моменту написания "Кодзики" варварство из них далеко не выветрилось. Неотъемлемым элементом этого самого варварства является вера в магическую силу слова, чему мы опять-таки легко находим параллели в европейской варварской культуре - роль филидов и скальдов в ирландской и скандинавской традиции очень велика. И это вера именно в силу РОДНОГО слова. Есть такое понятие как "котодама" - "душа слова" или "сила слова". Речь не идет о ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ценности того или иного стихотворения - "котодама" не эстетическое, а магическое понятие.
Так вот, "котодама" в китайском стихе отсутствует. Японские книжники, серьезно сочиняющие китайские стихи, это признают - и наравне с китайскими обязательно сочиняют и японские стихи, а точнее, песни, "вака". Вака считаются _принципиально непереводимыми_ на китайский - именно поэтому в текст "Кодзики" они входят на японском.
Именно вера в магическую силу вака, а не какой-то там особенный эстетизм или утонченность, обусловливает создание при императорском дворе "палаты стихов и песен" и регулярное составление официальных поэтических антологий, первой из которых была "Манъёсю" (Собрание десяти тысяч листьев). Как "Кодзики" были серьезной декларацией легитимности и превосходства императорского дома, так "Манъёсю" была свидетельством торжества императорского дома над всеми провинциями Японии. Собрать стихи и песни со всей Японии под одной обложкой означало овладеть "котодама" лучших поэтов всей страны, именитых и безымянных.
Вака - танка и тёка, длинные песни, - не допускают применения китайской лексики канго (этот фактор надолго затормозил развитие жанра в 13 веке - и тормозил вплоть до 17-го). Но мышление большинства знатных мужчин, занимающих государственные должности, безнадежно "испорчено" китаизмами :) - поэтому роль женщин в составлении вака в эпоху Хэйан растет век от века. Образуется двойственное восприятие японского языка и японского искусства: с одной стороны, оно относится к сфере "низкого": баловства, достойного только женщин и простонародья; с другой - отчасти принадлежит сфере "высокого", сакрального. Синтоистские божества и храмы не признают ничего китайского - привнесенное "извне" на священную землю Ямато оскверняет.
Но в начала эпохи Хэйан вера в практическую магию "котодама" начинает не то чтобы угасать, а этак... формализоваться. В том, что правильно сложенная и к месту произнесенная вака может отвратить стихийное бедствие или усмирить коня, вроде бы никто не сомневается - но интерес к вака как к широкому пласту народного творчества уже исчезает. Если в "Манъёсю" песни скомпонованы по территориальному признаку - песни северных, западных, восточных и южных провинций - то в следующей антологии, "Кокинсю", принцип компоновки уже другой - стихи подобраны по темам: "Песни радости", "песни скорби", "песни любви", "дорожные песни" и т. д. Исчезают жанры тёка (нагаута) и сэдока - длинная песнь и шестистрочник. Танка, единственный выживший жанр, делается частью куртуазной придворной игры - но при этом мужчина, если он хоть на что-то претендует в смысле карьеры, должен уметь и ценить прежде всего китайское стихотворчество. Живой, свежий язык образов в "Манъёсю" для поэтов 10-11 веков уже готовый стереотип. Те или иные слова связываются с теми или иными чувствами уже не произвольно, как ками на кокоро положат, а в соответствии с определенным каноном: кукушка, упомянутая в текксте, вызывает одни _обязательные_ ассоциации, соловей (который на самом деле не соловей, а камышовка) - другие. Чтобы долго не рассказывать о макура-котоба и какэкотоба, отсылаю вас к очерку большого знатока японской поэзии А. Долина:
"Китайская" культура Японии в эпоху Нара-Хэйан, мужская культура, была несравненно более обширна, чем "женская" - но от нее нам мало что осталось, потому что она носила откровенно подражательный характер. Так, государственным сановникам вменялось в ОБЯЗАННОСТЬ вести дневник - и все эти дневники были похожи один на другой. А теперь мы сосредоточим наш взгляд на одном из бесчисленных мужчин, пишущих по-китайски, неудачливом чиновнике конца 9 - начала 10 века по имени Ки-но Цураюки.
Говоря языком сего дня, мужик этот был лузер. Род Ки, к которому он принадлежал, оттеснял от двора род Фудзивара. Цураюки получил от императора задание составить официальную антологию вака, и отнесся к делу со всей ответственностью, посвятив ему не один год (благодаря чему мы имеем великолепное собрание "Кокинвакасю"), но в официальной табели о рангах не продвинулся и чинов не приобрел - на фоне бластящего книжника Сугавара-но Митидзанэ он в то время выглядел бледно. Его вака были очень хороши, их оценили потомки - но в глазах современников ученый муж должен был больше внимания уделять китайским стихам (канси). Увлечение японской поэзией делало Цураюки "белой вороной" - а уж то, что он написал свое предисловие к "Кокинвакасю" хираганой, было и вовсе манифестом. В конце концов Цураюки отправили губернаторствовать в Тоса (что было по сути дела почетной формой ссылки). Не надо делать вывод, что он пострадал из-за японской поэзии - всему виной придворные интриги, но факт остается фактом: "почвенник" Ки-но Цураюки не удостоился причисления к лику богов, в отличие от Митидзанэ.
В качестве губернатора Цураюки обязан был вести китайский дневник. Ничего личного в этом дневнике не было - официальный документ от первой странички до последней. Но душа просит, а поэт есть поэт. И вот параллельно с официальным китайским дневником Ки-но Цураюки начинает вести неофициальный, японский, в котором высказывает всю свою японскую душу, стиснутую требованиями китайского чиновного церемониала.
Конечно, и мысли о том, чтобы солидный государственный чиновник (пусть и неудачник) вел дневник, в котором откровенно рассказывал о своих чувствах и мыслях, никто допустить не мог. В первую очередь допустить ее не мог сам Цураюки. Поэтому дневник он вел от имени женщины. И писал при этом хираганой - верней, смешанным письмом, при котором смысловые корни передаются иероглифами, а морфемы - каной.
Языковед Кадзуаки Судо считает, что таким образом Цураюки намеревался "реабилитировать" хирагану, показать, что она пригодна не только для временных записей всякой чепухи, но и для передачи тех тонких чувств и настроений, которые японец не может уложить в китайские строчки. Если Цураюки и в самом деле преследовал такую цель - ему это удалось. "Записки из Тоса" произвели в светефураж фужер фурор и бабы наперебой кинулись писать собственные дневники.
Блин, мы так и не добрались до проблемы авторства и личностности, "караул устал", но я предлагаю подумать вот над чем на досуге: почему свои личностные переживания экс-губернатор Тоса не мог раскрытьь иначе как в маске женщины?
По сути дела, в эпоху Хэйан существовало поначалу две культуры - женская и мужская. Мужская была китайской. Право занимать государственные должности имели только мужчины - и это право было сопряжено с обязанностями знать китайский язык и писать по-китайски. Как было сказано ниже, только китайские знаки кандзи(ханьцзы) считались "настоящей" азбукой, пригодной для записи "настоящей" литературы.
В 712 году по приказу императрицы Гэммэй ученый О-но Ясумаро составляет свод преданий о происхождении императорского дома - "Записки о древних делах", или "Кодзики". Как и положено "настоящей" литературе, книга эта написана на китайском языке.
НО.
Многочисленные песни, вошедшие в книгу, записаны по-японски, при помощи манъёганы. Почему же в "настоящую" книгу включены обширные фрагменты на родном языке, творчество на котором в описываемый исторический период считается "баловством"?
Вот тут мы и втыкаемся в проблему той самой двойственности. Как я уже писала раньше, японцы - варвары, и к моменту написания "Кодзики" варварство из них далеко не выветрилось. Неотъемлемым элементом этого самого варварства является вера в магическую силу слова, чему мы опять-таки легко находим параллели в европейской варварской культуре - роль филидов и скальдов в ирландской и скандинавской традиции очень велика. И это вера именно в силу РОДНОГО слова. Есть такое понятие как "котодама" - "душа слова" или "сила слова". Речь не идет о ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ценности того или иного стихотворения - "котодама" не эстетическое, а магическое понятие.
Так вот, "котодама" в китайском стихе отсутствует. Японские книжники, серьезно сочиняющие китайские стихи, это признают - и наравне с китайскими обязательно сочиняют и японские стихи, а точнее, песни, "вака". Вака считаются _принципиально непереводимыми_ на китайский - именно поэтому в текст "Кодзики" они входят на японском.
Именно вера в магическую силу вака, а не какой-то там особенный эстетизм или утонченность, обусловливает создание при императорском дворе "палаты стихов и песен" и регулярное составление официальных поэтических антологий, первой из которых была "Манъёсю" (Собрание десяти тысяч листьев). Как "Кодзики" были серьезной декларацией легитимности и превосходства императорского дома, так "Манъёсю" была свидетельством торжества императорского дома над всеми провинциями Японии. Собрать стихи и песни со всей Японии под одной обложкой означало овладеть "котодама" лучших поэтов всей страны, именитых и безымянных.
Вака - танка и тёка, длинные песни, - не допускают применения китайской лексики канго (этот фактор надолго затормозил развитие жанра в 13 веке - и тормозил вплоть до 17-го). Но мышление большинства знатных мужчин, занимающих государственные должности, безнадежно "испорчено" китаизмами :) - поэтому роль женщин в составлении вака в эпоху Хэйан растет век от века. Образуется двойственное восприятие японского языка и японского искусства: с одной стороны, оно относится к сфере "низкого": баловства, достойного только женщин и простонародья; с другой - отчасти принадлежит сфере "высокого", сакрального. Синтоистские божества и храмы не признают ничего китайского - привнесенное "извне" на священную землю Ямато оскверняет.
Но в начала эпохи Хэйан вера в практическую магию "котодама" начинает не то чтобы угасать, а этак... формализоваться. В том, что правильно сложенная и к месту произнесенная вака может отвратить стихийное бедствие или усмирить коня, вроде бы никто не сомневается - но интерес к вака как к широкому пласту народного творчества уже исчезает. Если в "Манъёсю" песни скомпонованы по территориальному признаку - песни северных, западных, восточных и южных провинций - то в следующей антологии, "Кокинсю", принцип компоновки уже другой - стихи подобраны по темам: "Песни радости", "песни скорби", "песни любви", "дорожные песни" и т. д. Исчезают жанры тёка (нагаута) и сэдока - длинная песнь и шестистрочник. Танка, единственный выживший жанр, делается частью куртуазной придворной игры - но при этом мужчина, если он хоть на что-то претендует в смысле карьеры, должен уметь и ценить прежде всего китайское стихотворчество. Живой, свежий язык образов в "Манъёсю" для поэтов 10-11 веков уже готовый стереотип. Те или иные слова связываются с теми или иными чувствами уже не произвольно, как ками на кокоро положат, а в соответствии с определенным каноном: кукушка, упомянутая в текксте, вызывает одни _обязательные_ ассоциации, соловей (который на самом деле не соловей, а камышовка) - другие. Чтобы долго не рассказывать о макура-котоба и какэкотоба, отсылаю вас к очерку большого знатока японской поэзии А. Долина:
"Китайская" культура Японии в эпоху Нара-Хэйан, мужская культура, была несравненно более обширна, чем "женская" - но от нее нам мало что осталось, потому что она носила откровенно подражательный характер. Так, государственным сановникам вменялось в ОБЯЗАННОСТЬ вести дневник - и все эти дневники были похожи один на другой. А теперь мы сосредоточим наш взгляд на одном из бесчисленных мужчин, пишущих по-китайски, неудачливом чиновнике конца 9 - начала 10 века по имени Ки-но Цураюки.
Говоря языком сего дня, мужик этот был лузер. Род Ки, к которому он принадлежал, оттеснял от двора род Фудзивара. Цураюки получил от императора задание составить официальную антологию вака, и отнесся к делу со всей ответственностью, посвятив ему не один год (благодаря чему мы имеем великолепное собрание "Кокинвакасю"), но в официальной табели о рангах не продвинулся и чинов не приобрел - на фоне бластящего книжника Сугавара-но Митидзанэ он в то время выглядел бледно. Его вака были очень хороши, их оценили потомки - но в глазах современников ученый муж должен был больше внимания уделять китайским стихам (канси). Увлечение японской поэзией делало Цураюки "белой вороной" - а уж то, что он написал свое предисловие к "Кокинвакасю" хираганой, было и вовсе манифестом. В конце концов Цураюки отправили губернаторствовать в Тоса (что было по сути дела почетной формой ссылки). Не надо делать вывод, что он пострадал из-за японской поэзии - всему виной придворные интриги, но факт остается фактом: "почвенник" Ки-но Цураюки не удостоился причисления к лику богов, в отличие от Митидзанэ.
В качестве губернатора Цураюки обязан был вести китайский дневник. Ничего личного в этом дневнике не было - официальный документ от первой странички до последней. Но душа просит, а поэт есть поэт. И вот параллельно с официальным китайским дневником Ки-но Цураюки начинает вести неофициальный, японский, в котором высказывает всю свою японскую душу, стиснутую требованиями китайского чиновного церемониала.
Конечно, и мысли о том, чтобы солидный государственный чиновник (пусть и неудачник) вел дневник, в котором откровенно рассказывал о своих чувствах и мыслях, никто допустить не мог. В первую очередь допустить ее не мог сам Цураюки. Поэтому дневник он вел от имени женщины. И писал при этом хираганой - верней, смешанным письмом, при котором смысловые корни передаются иероглифами, а морфемы - каной.
Языковед Кадзуаки Судо считает, что таким образом Цураюки намеревался "реабилитировать" хирагану, показать, что она пригодна не только для временных записей всякой чепухи, но и для передачи тех тонких чувств и настроений, которые японец не может уложить в китайские строчки. Если Цураюки и в самом деле преследовал такую цель - ему это удалось. "Записки из Тоса" произвели в свете
Блин, мы так и не добрались до проблемы авторства и личностности, "караул устал", но я предлагаю подумать вот над чем на досуге: почему свои личностные переживания экс-губернатор Тоса не мог раскрытьь иначе как в маске женщины?
no subject
no subject
Кстати, сколько их было, тех художниц? И куда они делись в послевозрожденческое время?