![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Романтизм: лицо жопы
Я тут подумала, что, рассказав о "темной стороне силы" барокко, поступлю несправедливо, если промолчу о том же самом в романтизме. Вообще, все эти литературные направления - в конечном счете вербализация человечских проявлений, людских реакций на изменяющийся мир - а в людских реакциях не может быть только хорошее, там обязательно есть какая-то засада.
Если барочное мироощущение проистекает из подспудного страха перед хаосом, в том числе и хаосом человеческого сознания и бессознательного, то романтизм - из столь же глубинного ужаса перед организацией.
И если самые барочные барочники у нас в Испании, где этот самый человеческий хаос приобретает такие формы, что только держись - то самые романтические романтики у нас были где? Где в Европе среда и общество давили человека так, что тому было даже пукнуть трудно?
Правильно, в Германии. Да, конечно, в Англии был Байрон, ставший вторым после Наполеона романтическим идолом, но именно немцы создали _школу_, их романтизм был философским, они отчетливо сформулировали мировоззрение и мироощущение романтика.
Мироощущение это наилучшим образом передается словами "чужак в чужой стране". Причем не только в чужой, а скрыто-враждебной. Законы этой страны не просто странны и нелепы - они подчас жестоки и унизительны. Если человек и будет пытаться исполнять их, мимикрировать под среду - ему это дастся лишь ценой полноо отказа от себя, подчинения себя механизму. Перечитайте сказки Гофмана - и вы поймете, о чем я. Гофман - непревзойденный мастер создания атмосферы душного филистерства, в которой процветают мастера заводных кукол и крошки Цахесы.
Это мироощущение в той или иной степени присуще всем юным - потому что законы мира им и в самом деле еще толком неизвестны, и во многом взрослые условности, статусные танцы и прочее кажется им уродливой пляской заводной куклы. Но настоящий романтик живет с этим ощущением всю жизнь, а не только в юности.
Вы все наверняка читали или по телеку видели мучительные исповеди транссексуалов - как фигово человеку жить с ощущением, что у него должно быть другое тело. Так вот представьте себе человека, живущего с ощущением, что у него должно быть другое ВСЕ. Лицо, имя, профессия, место и время жительства и... да, иногда пол тоже. ВСЕ. "Мне нужен для дыханья другой газ". Вот это романтик и вот этот разрыв между тем, чего хотелось бы и тем, что есть - топливо романтизма. Да, в мягкой форме это может принимать вид тоски интеллигента по алым/белым парусам, но я сознательно беру жесткач, чтобы прийти к топику и объяснить, в какие моменты романтизм может быть по-настоящему страшным.
О чем думает человек с больной мозолью? Он своей боли. Даже если он изо всех сил отвлекается, ударяется в работу, мечания или там молитвы - все равно как только нужно будет встать и идти, боль напомнить о себе.
Человек, у которого больной мозолью является "я", будет либо постоянно помнить об этой больной мозоли, либо через отвлечение и отречение от нее - все равно помнить. Романтик - эгоист ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ. Он может быть сколь угодно искрен в своих попытках альтруизма, но это - всего лишь попытки "не думать о белой обезьяне". Романтик может избегать романтического бунта, изо всех сил пытаться встроиться - и ломать, ломать, ломать себя... Кончится это в лучшем случае неврозом, в худшем - запоем или наркотиками.
Александр Сергеевич очень точно и с истинно романтической иронией подметил, что "лорд Байрон прихотью удачной облек в унылый романтизм и безнадежный эгоизм". Да, эгоцентрику удобно мимикрировать под романтика - но и ханже удобно мимикрировать под барочника. Но, как в самом барокко заложено зерно ханжества и мании приличия - так и в самом романтизме заложено зерно эгоцентризма. Инае и быть не может - у человека без этого зерна нужного мироощущения не сложится.
А дальше - уже последствия. Уже "ягодки". Например, романтики нередко жестоки. Барочники тоже жестоки, но это другая жестокость. С чем бы сравнить... Вот есть два диких восточных обычая, успешно искорененных в наше время: китайское бинтование ног и харакири. Так вот, первый - это барочная жестокость, второй - романтическая. В первом случае - миллионы женщин были фактически искалечены, годами страдали от непрерывной боли, у них гнили и отваливались куски плоти, ногти, пальцы - но зато снаружи, под слоем шелковых бинтов, лапка представляла собой что-то крохотное и похожее на "лепесток лотоса". Если бинты размотать - вытошнит с непривычки, а снаружи все чинно-благопристойно и как бы даже эстетишно. А во втором случае все откровенно до рвоты: вот меч, вот живот, кишки наружу - нате, смотрите, дорогие товарищи, я от общественности ничего не скрываю, чем жить замараному, мне лучше сдохнуть, причем помучительней, чтобы последнему ослу было ясно: я не из слабости от жизни бегу, а просто мне низ-зя иначе, не могу я. Вот это вот романтическая жестокость. Нет, вы не думайте, что она - только по отношению к себе. Калигула у Камю - прекрасный пример крайней романтической жестокости.
Вторая половинка жопы - это тот же романтический индивидуализм, распространенный на группу. Романтизм открыл миру не только человеческую индивидуальность во всех ее противоречиях - но и индивидуальность больших групп, а именно - наций. С одной стороны, это было прекрасно и здорово. Именно во времена романтизма люди кинулись исследовать свое прошлое и орать - "У меня есть отечество!". Романтизм _историчен_. Именно в романтическую эпоху появились первые подлинно исторические романы - в которых прошлое было не условным, а как можно более подлинным (романтизм вообще тяготеет к всякой подлинности). Вернемся к Кальдерону: он мог избирать любое место и время действия, от античной Сирии до Испании 12-14 вв; его герои все равно вели себя как испанцы 17 в. Мольер, оставив героям "Дона Жуана" испанские имена, превращает их в французов. В "Бургонском Отеле" Горации и Куриации носят кружевные рубахи, камзолы и панталоны. В театре романтизма актеры начинают появляться на сцене в костюмах, соответствующих времени действия, а не актуальной эпохе постановки.
В эпоху романтизма начинается исследование фольклора. Народные сказки и песни перестают быть "низкими", входят в моду. Серьезные ученые берутся за народные обычаи, пословицы, поговорки; народный диалект уже не воспринимается как испорченный, грязный язык:диалектные особенности словоупотребления и произношения уже не баг, а фича. В Европе начинается череда "географических открытий" - оказывается, существуют какие-то ирландцы, бретонцы, черногорцы, украинцы, белорусы; оказывается, и шотландцев с валлийцами не до конца обангличанили, и пруссаки с баварцами не одно и то же... Очень благородным делом по такому случаю становится национально-освободительная борьба. А кто не может бороться - тот, по крайней мере, пишет о борцах и борениях.
Но это еще не жопа. Это, в принципе, нормально и за это человечество романтикам должно сказать "боольшое спасибо". Жопа начинается, когда романтический национализм накладывается на романтическую жестокость, при чем и то и другое - в крайних проявлениях.
С грустью должна признать, что нацизм по своему вектору - явление насквозь романтическое. И не зря его породил именно тот сумеречный немецкий гений, который взрастил и романтизм. Прежде чем охать "Как это могло вылупиться на родине Гете и Шиллера", нужно перечитать Гете и Шиллера - и немедлено станет ясно, что этот ядовитый гриб растет только на романтическом перегное.
И если самые барочные барочники у нас в Испании, где этот самый человеческий хаос приобретает такие формы, что только держись - то самые романтические романтики у нас были где? Где в Европе среда и общество давили человека так, что тому было даже пукнуть трудно?
Правильно, в Германии. Да, конечно, в Англии был Байрон, ставший вторым после Наполеона романтическим идолом, но именно немцы создали _школу_, их романтизм был философским, они отчетливо сформулировали мировоззрение и мироощущение романтика.
Мироощущение это наилучшим образом передается словами "чужак в чужой стране". Причем не только в чужой, а скрыто-враждебной. Законы этой страны не просто странны и нелепы - они подчас жестоки и унизительны. Если человек и будет пытаться исполнять их, мимикрировать под среду - ему это дастся лишь ценой полноо отказа от себя, подчинения себя механизму. Перечитайте сказки Гофмана - и вы поймете, о чем я. Гофман - непревзойденный мастер создания атмосферы душного филистерства, в которой процветают мастера заводных кукол и крошки Цахесы.
Это мироощущение в той или иной степени присуще всем юным - потому что законы мира им и в самом деле еще толком неизвестны, и во многом взрослые условности, статусные танцы и прочее кажется им уродливой пляской заводной куклы. Но настоящий романтик живет с этим ощущением всю жизнь, а не только в юности.
Вы все наверняка читали или по телеку видели мучительные исповеди транссексуалов - как фигово человеку жить с ощущением, что у него должно быть другое тело. Так вот представьте себе человека, живущего с ощущением, что у него должно быть другое ВСЕ. Лицо, имя, профессия, место и время жительства и... да, иногда пол тоже. ВСЕ. "Мне нужен для дыханья другой газ". Вот это романтик и вот этот разрыв между тем, чего хотелось бы и тем, что есть - топливо романтизма. Да, в мягкой форме это может принимать вид тоски интеллигента по алым/белым парусам, но я сознательно беру жесткач, чтобы прийти к топику и объяснить, в какие моменты романтизм может быть по-настоящему страшным.
О чем думает человек с больной мозолью? Он своей боли. Даже если он изо всех сил отвлекается, ударяется в работу, мечания или там молитвы - все равно как только нужно будет встать и идти, боль напомнить о себе.
Человек, у которого больной мозолью является "я", будет либо постоянно помнить об этой больной мозоли, либо через отвлечение и отречение от нее - все равно помнить. Романтик - эгоист ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ. Он может быть сколь угодно искрен в своих попытках альтруизма, но это - всего лишь попытки "не думать о белой обезьяне". Романтик может избегать романтического бунта, изо всех сил пытаться встроиться - и ломать, ломать, ломать себя... Кончится это в лучшем случае неврозом, в худшем - запоем или наркотиками.
Александр Сергеевич очень точно и с истинно романтической иронией подметил, что "лорд Байрон прихотью удачной облек в унылый романтизм и безнадежный эгоизм". Да, эгоцентрику удобно мимикрировать под романтика - но и ханже удобно мимикрировать под барочника. Но, как в самом барокко заложено зерно ханжества и мании приличия - так и в самом романтизме заложено зерно эгоцентризма. Инае и быть не может - у человека без этого зерна нужного мироощущения не сложится.
А дальше - уже последствия. Уже "ягодки". Например, романтики нередко жестоки. Барочники тоже жестоки, но это другая жестокость. С чем бы сравнить... Вот есть два диких восточных обычая, успешно искорененных в наше время: китайское бинтование ног и харакири. Так вот, первый - это барочная жестокость, второй - романтическая. В первом случае - миллионы женщин были фактически искалечены, годами страдали от непрерывной боли, у них гнили и отваливались куски плоти, ногти, пальцы - но зато снаружи, под слоем шелковых бинтов, лапка представляла собой что-то крохотное и похожее на "лепесток лотоса". Если бинты размотать - вытошнит с непривычки, а снаружи все чинно-благопристойно и как бы даже эстетишно. А во втором случае все откровенно до рвоты: вот меч, вот живот, кишки наружу - нате, смотрите, дорогие товарищи, я от общественности ничего не скрываю, чем жить замараному, мне лучше сдохнуть, причем помучительней, чтобы последнему ослу было ясно: я не из слабости от жизни бегу, а просто мне низ-зя иначе, не могу я. Вот это вот романтическая жестокость. Нет, вы не думайте, что она - только по отношению к себе. Калигула у Камю - прекрасный пример крайней романтической жестокости.
Вторая половинка жопы - это тот же романтический индивидуализм, распространенный на группу. Романтизм открыл миру не только человеческую индивидуальность во всех ее противоречиях - но и индивидуальность больших групп, а именно - наций. С одной стороны, это было прекрасно и здорово. Именно во времена романтизма люди кинулись исследовать свое прошлое и орать - "У меня есть отечество!". Романтизм _историчен_. Именно в романтическую эпоху появились первые подлинно исторические романы - в которых прошлое было не условным, а как можно более подлинным (романтизм вообще тяготеет к всякой подлинности). Вернемся к Кальдерону: он мог избирать любое место и время действия, от античной Сирии до Испании 12-14 вв; его герои все равно вели себя как испанцы 17 в. Мольер, оставив героям "Дона Жуана" испанские имена, превращает их в французов. В "Бургонском Отеле" Горации и Куриации носят кружевные рубахи, камзолы и панталоны. В театре романтизма актеры начинают появляться на сцене в костюмах, соответствующих времени действия, а не актуальной эпохе постановки.
В эпоху романтизма начинается исследование фольклора. Народные сказки и песни перестают быть "низкими", входят в моду. Серьезные ученые берутся за народные обычаи, пословицы, поговорки; народный диалект уже не воспринимается как испорченный, грязный язык:диалектные особенности словоупотребления и произношения уже не баг, а фича. В Европе начинается череда "географических открытий" - оказывается, существуют какие-то ирландцы, бретонцы, черногорцы, украинцы, белорусы; оказывается, и шотландцев с валлийцами не до конца обангличанили, и пруссаки с баварцами не одно и то же... Очень благородным делом по такому случаю становится национально-освободительная борьба. А кто не может бороться - тот, по крайней мере, пишет о борцах и борениях.
Но это еще не жопа. Это, в принципе, нормально и за это человечество романтикам должно сказать "боольшое спасибо". Жопа начинается, когда романтический национализм накладывается на романтическую жестокость, при чем и то и другое - в крайних проявлениях.
С грустью должна признать, что нацизм по своему вектору - явление насквозь романтическое. И не зря его породил именно тот сумеречный немецкий гений, который взрастил и романтизм. Прежде чем охать "Как это могло вылупиться на родине Гете и Шиллера", нужно перечитать Гете и Шиллера - и немедлено станет ясно, что этот ядовитый гриб растет только на романтическом перегное.
Прошу извинения за некоторую сумбурность ...
Именно как романтический миф - Шиллер по сути создал житие Святой Жанны, из персонажа сальных анекдотов(тут уж все благодарности “фернейскому патрарху” и Co) сделал её самым привлекательным –
Шиллер – не только великий поэт, он ещё профессор, замечательный историк, вдумчиво и даже въедливо исследовавший одну из величайших германских трагедий – Тридцатилетнюю войну , - оставив другим надувать и раскрашивать и пылинки сдувать с безупречно-плакатных Барабаросс и Фридрихов Великих. Официоз “Триумфа воли“ для возбуждения верноподданнически-пароксических зигхайлей не мог выжать из Шиллера ни нордических образов ни пары-тройки мыслей об исключительности германского духа для рядовой брошюрки -цитатника.
Гёте мы обязаны уж хотя бы потрясающим исследованием хождений по мукам человеческой души - исследованием, так сказать, наружным, независимым по отношению к церковной ограде ... Если бы гётевский Фауст тихенько-мирненько жил бы себе как добропорядочный бюргер, не высовывался бы, не задавал неудобных вопросов – он, скорее всего, не совершил бы ни одной своей ужасной ошибки – но и не понял бы себя и не пришёл к своему земному итогу, недосягаемому для многих здешних счастливчиков и удачников, “отличников труда и боевой подготовки” .
Обобщая, смею утверждать: Шиллер и Гёте – личности, благодаря которым эпоха Просвещения может называться таковой без кавычек !
Романтизм – это история трагедии. Слишком рано узнавшие: от родителей и по пасторским книжкам, что католицизм – прибежище негодяев, из личного опыта – что такое правильное белое и пушистое евангелическое лютеранство даже енота может довести до белого каления, - в общем устав искать истину в церковной ограде, романтики бросились наружу, увлекаясь красками жизни и природы - до пантеизма, чудесной музыкой внутреннего мира - до обожествления своего “я ”, путешествиями в прошлое – до перегибов, опрометчивых возгласов и театральщины...
Романтизм совершил открытие (то есть обнаружил очевидность, но очень уж хорошо затоптанную энциклопедистким Просвещением в пыль и грязь) : живой человек думает вообще-то не только головой, но и сердцем, настоящая мудрость возможна лишь в гармоничном союзе головы и сердца .
По настоящему отвратных, бесстыдных и наглых типчиков – вроде г-на Гейне – в романтизме не так уж и много.
Пушкин и Гоголь – “наше всё” питались, дышали романтизмом, как раз русские – все три русских народа – едва ли не ближе всех приняли к сердцу и Вальтера Скотта и Байрона, и Гофмана, и Шиллера, и Гёте. Славянофилы многому научились у Шеллинга – самого выдающегося “чистого романтика” философии. Спасибо романтикам и романтизму уж хотя бы за это.
Re: Прошу извинения за некоторую сумбурность ...
Кстати, я вот считаю главным по вредоносности как раз Байрона, а не Гейне.
Re: Прошу извинения за некоторую сумбурность ...
Казалось бы, Тютчев должен был дорожить дружбой с такой знаменитостью, как Гейне, не говоря уже о том, что русский поэт всегда отдавал должное его стихам. Но все же дружба довольно скоро расстроилась; после 1830 года Тютчев, по-видимому, уже не имел желания общаться с Гейне.
Тютчев столкнулся в лице Гейне с такой «моделью» поведения и сознания, которая совершенно не соответствовала русским понятиям о писателе и деятеле культуры.
Между прочим, позднее это выявил Герцен в тех же своих «Былом и думах». Он рассказывал, как уже после смерти Гейне он взялся читать вышедший в свет двухтомник его писем: «Письма наполняются литературными сплетнями, личностями впересыпочку с жалобами на судьбу, на здоровье, на нервы, на худое расположение духа, сквозь которое просвечивает безмерное, оскорбительное самолюбие… Гейне кокетничает с прусским правительством, заискивает в нем через посла, через Варнгагена и ругает его. Кокетничает с баварским королем (хорошо знакомым Тютчеву. – В. К.) и осыпает его сарказмами, больше чем кокетничает… и выкупает свое дрянное поведение… едкими насмешками».
Дело здесь было, конечно, не только в «несдержанности» Гейне. Тютчев, несомненно, увидел в манерах Гейне проявление целой системы поведения.
«В личном и общественном поведении Гейне, – писал Лежнев, – многое может неприятно поразить. Он перешел в христианство по мотивам практическим и утилитарным. Он брал деньги у своего дяди-миллионера, в доме которого ему пришлось вынести столько унижений… Уже взрослый человек и знаменитый писатель, он получал от него регулярную ежегодную подачку, своего рода жалованье… Он принимал пенсию от правительства Луи-Филиппа; когда после Февральской революции 1848 года это раскрылось и независимость политических высказываний Гейне была поставлена под вопрос, он сослался на Маркса, который будто бы хотел выступить в его защиту; это была неправда, но Маркс промолчал, не желая наносить удар смертельно больному писателю…Он (Гейне. – В. К.) не знает меры в своей полемике… для того, чтобы уничтожить противника, он не щадил его интимной жизни…» .
В поведении и мировосприятии Гейне Тютчев столкнулся с тем, что стало особенно чуждо и враждебно ему в Европе, – с тем, чему он сам, в частности, дал позднее такое определение: «Принцип личности, доведенный до какого-то болезненного неистовства».
Re: Прошу извинения за некоторую сумбурность ...
Re: Прошу извинения за некоторую сумбурность ...
как прорыв (а ведь они прорвались - пусть и не совсем туда, куда бы нам хотелось :).
Романтизм как эпоха - одно
С моей точки зрения, эта родовая черта романтизма - именно "принцип личности". Болезненное неистовство - уже "соматический риск", характерный для романтика.
Индивидуализм vs. крайности индивидуализма
Почему индивидуализм считается какой-то непременно-исключительной чертой одного лишь романтизма. Ведь был же Ренессанс, - по- настоящему впервые воскликнувший: “ Я !!!”
Взять только Аретино – вот это уж всем индивидуалистам индивидуалист (этот супергерой “Золотое перо”, отец-геродот современной журналистики методами Гусинского орудовал в масштабах целой Европы: вот вам предложение, от которого нельзя отказаться, а иначе не взыщите – быть вам в смоле и перьях: nothing personal – just business:
“Аретино, обосновавшийся в Венеции, громит и безобразно поносит всех отказывавшихся дать ему откупные. Этот шантажист и попрошайка поочередно восхваляет воюющих монархов Франциска I и Карла V в зависимости от того, кто даст ему большую субсидию.
Его памфлеты не лишены плоского и элементарного остроумия, но они настолько непристойны, что почти ни один из них нельзя цитировать, не говоря уже о том, что у Аретино нет никаких идейных убеждений и все его обвинения – пустое базарное зубоскальство.
Так, он потешается над внешностью герцога Пармского, пишет Микеланджело письма, исполненные лести и угроз, а затем начинает против него беспринципную склоку и интригу. И этот Аретино пользовался за свой злой язык всеевропейской известностью, его боялись, его подкупали, и он пытался получить кардинальскую шапку”.
Забавный персонаж – непаханная нива для комиксов и блокбастеров :)
А к примеру, никакие не романтики Декарт и Галилей любили СВОЁ мнение больше - , случалось, - опровергавшей его действительности :). А уж насколько болезненно Ньютон, Мопертюи, Вольтер с энциклопедистами и прочая, прочая, etc переносили критику в свой адрес – это уж ни в сказке сказать ни, как говорится, пером ...
А, ведь, ни Ренессанс, ни век Просвещения критикой под корень сносить рука вряд ли у кого поднимется :).
Тю на вас
Невеселая история одного гения :)
Я вот сам погорячился – возвёл поклёп на главного героя бессмертного романа:
«Житейские воззрения Кота Мурра с присовокуплением макулатурных листов из биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера».
А ведь он не сразу стал пропагандистом жирности сметаны мерилом жизненного счастья – более того, в юности подавал прямо-таки УМОПОМРАЧИТЕЛЬНЫЕ надежды:
Подобная метода обучения сообщила уму моему гибкость и многогранность, а
“Весьма полезной поучительно, когда великий ум пространно повествует в автобиографии о всех событиях своей юности, как бы маловажны они ни казались. Да и может ли быть маловажным что-либо, касающееся жизни гения? и бросает яркий луч света на сокровенный смысл, на самую сущность его бессмертных творений... ”
Невеселая история одного гения :)
Позднее, одолев все науки, я написал политический трактат под названием "О мышеловках и их влиянии на мышление и дееспособность кошачества". После чего вдохновился и сочинил трагедию "Крысиный король Кавдаллор". Эти произведения МОЕГО СТРЕМЯЩЕГОСЯ ВВЫСЬ ДУХА открывают длинный список моих сочинений.”
Столкнувшись с самой однозначной для кота ситуацией: селёдочная голова + голод, который не тётка Мурр, в отличие от простых смертных вдруг двоится, троится, четверится, - превращаясь в сплошной дерущийся клубок противоречий ...:
– малозначительный, казалось, эпизод вспыхивает красками античной трагедии: герой, робкие попытки совершить по-настоящему свободный, по-настоящему свой - выбор, и неумолимый рок (для Мурра fatum – паутина врожденного инстинкта, вечно-голодной кошачности), закатывающий героя с его “свободой” в асфальт... Вот так ...
- САКРАМЕНТАЛьНЕЙШЕЕ ЗАМЕЧАНИЕ !