Хотите верьте, хотите нет -

[morreth]

Но после книг Олега Верещагина Р. Скотт Бэккер читается как глоток свежей воды. Его герои кажутся такими славными подонками, никто не заявляет, что все зло мира от купцов, и высокопарные речи находятся там, где им и место - в устах прожженного манипулятора и лжеца Анасуримбора...

Нет, только дарк фэнтези, только хардкор...

АПД: вспомнила, что мне напоминают филиппики Верещагина в защиту побоев.

Дойдя до того места, где мы сидели, он поздоровался с нами. Мы
ответили, и он опустился рядом с нами на откос, медленно и с большой
осторожностью. Он начал говорить о погоде, сказал, что лето будет очень
жаркое, и добавил, что климат изменился с тех пор, как он был мальчиком, а
это было так давно. Он сказал, что счастливейшие годы в жизни человека --
это, несомненно, школьные годы и что он отдал бы все на свете, лишь бы снова
стать молодым. Когда он говорил это, нам было немного скучно, и мы молчали.
Потом он начал говорить о школе и о книгах. Он спросил нас, читали ли мы
стихи Томаса Мура и романы сэра Вальтера Скотта и лорда Булвера Литтона. Я
сделал вид, будто я читал все книги, которые он называл, так что под конец
он сказал:
-- Да, я вижу, что ты такой же книжный червь, как я. А вот он, --
добавил он, показывая на Мэхони, который смотрел на нас широко открытыми
глазами, -- он не такой; этот силен по части игр.
Он сказал, что у него дома есть все сочинения сэра Вальтера Скотта и
все сочинения лорда Литтона и что ему никогда не надоедает перечитывать их.
"Разумеется, -- сказал он, -- у лорда Литтона есть книги, которые мальчикам
нельзя читать". Мэхони спросил, почему мальчикам нельзя их читать; этот
вопрос расстроил меня, потому что я боялся, как бы незнакомец не счел меня
таким же глупым, как Мэхони. Однако незнакомец только улыбнулся. Я увидел,
что у него желтые редкие зубы. Потом он спросил, у кого из нас больше
подружек. Мэхони небрежно заметил, что у него три девочки. Незнакомец
спросил, сколько подружек у меня. Я ответил: ни одной. Он не поверил мне и
сказал, что он убежден, кто-то у меня есть. Я промолчал.
-- Скажите, -- дерзко сказал ему Мэхони, -- а сколько у вас самого?
Незнакомец снова улыбнулся и сказал, что в нашем возрасте у него было
множество подружек.
-- У каждого мальчика, -- сказал он, -- бывает маленькая подружка.
Меня поразило подобное свободомыслие у человека в его возрасте. В
глубине души я считал правильным то, что он говорит о мальчиках и подружках.
Но мне было неприятно слышать эти слова из его уст, и я удивился, почему он
раза два вздрогнул, словно чего-то испугавшись или внезапно почувствовав
озноб. Он продолжал говорить, и я заметил, что у него хорошая речь. Он
рассказывал о девочках, какие у них красивые мягкие волосы, и какие у них
мягкие руки, и что не все девочки такие хорошие, какими они кажутся. Он
сказал, что больше всего на свете он любит смотреть на красивую молодую
девушку, на ее красивые белые руки и на ее шелковистые мягкие волосы. У меня
было такое впечатление, что он повторяет фразы, которые он выучил наизусть,
или что его ум, намагниченный его же собственными словами, медленно
вращается по какой-то неподвижной орбите. Порой он говорил так, точно
намекал на что-то всем известное, а порой понижал голос и говорил
таинственно, точно рассказывал нам какой-то секрет и не хотел, чтобы это
услышали другие. Он снова и снова повторял свои фразы, немного изменяя их и
окутывая своим монотонным голосом. Слушая его, я продолжал смотреть вдоль
откоса.
(...)
После недолгого молчания незнакомец заговорил со мной. Он сказал, что
мой друг очень грубый мальчик, и спросил, часто ли его порют в школе. Я
хотел было с негодованием ответить, что мы не из Национальной школы, где
мальчиков, как он выражается, порют, но промолчал. Он начал говорить о
телесных наказаниях для мальчиков. Его ум, снова как бы намагниченный его
словами, казалось, медленно вращается вокруг нового центра. Он сказал, что
таких мальчиков нужно пороть, и пороть как следует. Когда мальчик грубый и
непослушный, ему может принести пользу лишь только одно -- хорошая,
основательная порка. Бить по рукам или драть за уши -- от этого пользы мало;
что ему необходимо, так это хорошая, горячая порка. Меня удивило такое
отношение, и я невольно поднял глаза на его лицо. Я встретил взгляд
бутылочно-зеленых глаз, смотревших на меня из-под дергающегося лба. Я снова
отвел глаза в сторону.
Незнакомец продолжал свой монолог. Казалось, он забыл свое недавнее
свободомыслие. Он сказал, что, если бы он когда-нибудь узнал, что мальчик
разговаривает с девочками или что у него есть подружка, он стал бы его
пороть и пороть, и это научило бы этого мальчика не разговаривать с
девочками. А если у мальчика есть подружка и он это скрывает, тогда он
задаст этому мальчику такую порку, какой не видел ни один мальчик. Славная
была бы порка! Он описывал, как стал бы пороть такого мальчика, точно
раскрывал передо мной какую-то запутанную тайну. Это, сказал он, было бы для
него самым большим удовольствием на свете; и его монотонный голос,
постепенно раскрывавший передо мной эту тайну, стал почти нежным, точно он
упрашивал меня понять его.
Я ждал до тех пор, пока его монолог не прекратился. Тогда я порывисто
встал на ноги. Чтобы не выдать своего волнения, я нарочно провозился
несколько секунд с башмаками, завязывая шнурки, и только после этого,
сказав, что мне нужно идти, пожелал ему всего хорошего. Я поднимался по
откосу спокойно, но сердце у меня колотилось от страха, что он схватит меня
за ноги.

Дж. Джойс
"Дублинцы"

Comments

[volchik-lamyra.livejournal.com]

У кошек и обезьян нет понятия "собственное достоинство" или там "унижение". И ряда других понятий.

[ksann.livejournal.com]

Понятий нет, а чувства есть, хотя и более примитивные, чем у человека. С обезьянами я дела не имела, а кошки и собаки умеют отличать, когда их наказывают с намерением унизить, а когда это способ сообщить "так делать нельзя". Причем даже физическое воздействие необязательно: многие звери реагируют даже на словесные насмешки. Как, собственно, и у людей: граница проходит не между словесным воздействием и физическим, а между тем, что опознается как издевательство/унижение, и тем, что так не опознается.