![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Боже, я люблю Корнуэлла-2
Впечатление такое, что он нарочно бросил вызов "пароконным мортиркам":
Лейтенант был очень молод, настолько, что Виллар задался вопросом, начал ли Пеллетье бриться. К тому же он был худой, как палка, и его белые лосины, белый жилет и короткий тёмно-синий мундир висели на нём, как тряпьё на чучеле. Тощая шея торчала из жёсткого синего воротника, на длинном носу красовались очки с толстыми линзами, придававшими ему вид несчастной, полудохлой от голода рыбы. С истинно рыбьим хладнокровием Пеллетье повернулся к своему сержанту:
- Двухфунтовым на двенадцать градусов, верно? Если мы приблизимся примерно до трёхсот пятидесяти toise?
- Toise? – Бригадир знал, что стрелки пользовались старыми единицами измерения, в которых он не разбирался. - Какого черта вы не говорите по-французски?
- Триста пятьдесят toise? Это примерно…, - Пеллетье замялся, производя подсчёты.
- Шестьсот восемьдесят метров, - встрял его сержант, столь же худой, бледный и молодой.
- Шестьсот восемьдесят два, - уточнил Пеллетье.
- Триста пятьдесят toise? - вслух размышлял сержант. – Двухфунтовым зарядом? На двенадцать градусов? Думаю, получится, мсье.
- Может быть, - пробормотал Пеллетье и повернулся к бригадиру. – Цель высоко, мсье.
- Я знаю, что высоко, - с сарказмом заметил Виллар. – Это ведь холм.
- Сложилось мнение, что гаубицы замечательно поражают цели на высотах, - продолжил Пеллетье, игнорируя сарказм Виллара. – На самом деле угол подъёма ствола у гаубицы чуть больше двенадцати градусов от горизонтали. Мортира имеет угол подъёма значительно больше, но, наверное, ближайшая мортира есть лишь в Опорто.
- Я хочу всего лишь, чтобы эти ублюдки сдохли! – прорычал Виллар, и вдруг ему на память пришло кое-что ещё. – А почему не трёхфунтовый заряд? Артиллерия использовала трёхфунтовые заряды при Аустерлице.
Он хотел добавить: «Ещё до вашего рождения», но сдержался.
Сержант-артиллерист был настолько поражён невежеством бригадира, что выпучил глаза, но Пеллетье понял причину его недоумения и попытался объяснить доступно:
- Только двухфунтовый. Эта гаубица из Нанта, мсье. Отлита в Средневековье, до революции, и качество отливки просто ужасное. Её напарница взорвалась три недели назад, мсье, и убила двух человек в расчёте. В металле был воздушный пузырь. Я же говорю – ужасное качество отливки. Из неё небезопасно стрелять зарядами свыше двух фунтов.
Гаубицы обычно развертывались в парах, но произошедший за три недели до этого взрыв оставил Пеллетье с единственной гаубицей в батарее. Это была странная, словно игрушечная пушка, взгромоздившаяся на несоразмерно большой для неё лафет: ствол длиной всего в двадцать восемь дюймов торчал между колесами, высотой в человеческий рост. Зато это орудие могло то, на что не были способны другие полевые орудия: стреляло высокой дугой. Ствол полевого орудия редко поднимался больше, чем на один-два градуса от горизонтали, и его ядро летело по пологой траектории, а гаубица выстреливала заряды высоко вверх, и они летели вниз на врага. Её предназначение состояло в том, чтобы поражать оборонительные укрепления или вести огонь поверх голов пехоты. Гаубицы никогда не стреляли твёрдыми зарядами. Ядро, выпущенное из обычного полевого орудия, ударяясь о землю, подпрыгивало, летело дальше, и даже после четвёртого или пятого удара о землю всё ещё обладало достаточной силой удара, чтобы искалечить или убить. Выпущенное же в воздух и упавшее потом на землю ядро, вероятнее всего, просто зарылось бы в грунт и не нанесло никакого другого повреждения. Гаубицы стреляли зарядами, заключёнными в оболочку, которые взрывались при ударе о землю.
- Дважды по сорок девять, мсье, потому что у нас с собой и боезапас взорвавшейся гаубицы, - ответил Пеллетье, когда Виллар спросил его, сколько зарядов у него в наличии. - Девяносто восемь разрывных снарядов и двадцать два снаряда с картечью. Двойной боезапас!
- Забудьте про картечь! – приказал Виллар.
Картечь, мелкая, как дробь для утиной охоты, применялась для поражения живой силы на открытых пространствах, а не для пехоты, укрывшейся среди скал.
- Забросайте снарядами ублюдков. Если понадобятся ещё боеприпасы, мы привезём ещё. Но вам они не понадобятся, потому что вы уничтожите ростбифов, не так ли? – добавил Виллар недобро.
- Мы здесь именно для этого, - с удовлетворением заявил Пеллетье. – И, со всем моим уважением, мсье, пока мы здесь беседуем, ни одна англичанка не овдовеет. Лучше я поищу место развёртывания орудия, мсье. Сержант! Лопаты!
- Зачем лопаты? – спросил Виллар.
- Нужно выровнять основание, сэр, - ответил Пеллетье. – Видите ли, Бог не думал об артиллеристах, когда творил мир. Он создал слишком много камней и слишком мало ровных мест. Но мы исправляем его недоделки.
Лейтенант был очень молод, настолько, что Виллар задался вопросом, начал ли Пеллетье бриться. К тому же он был худой, как палка, и его белые лосины, белый жилет и короткий тёмно-синий мундир висели на нём, как тряпьё на чучеле. Тощая шея торчала из жёсткого синего воротника, на длинном носу красовались очки с толстыми линзами, придававшими ему вид несчастной, полудохлой от голода рыбы. С истинно рыбьим хладнокровием Пеллетье повернулся к своему сержанту:
- Двухфунтовым на двенадцать градусов, верно? Если мы приблизимся примерно до трёхсот пятидесяти toise?
- Toise? – Бригадир знал, что стрелки пользовались старыми единицами измерения, в которых он не разбирался. - Какого черта вы не говорите по-французски?
- Триста пятьдесят toise? Это примерно…, - Пеллетье замялся, производя подсчёты.
- Шестьсот восемьдесят метров, - встрял его сержант, столь же худой, бледный и молодой.
- Шестьсот восемьдесят два, - уточнил Пеллетье.
- Триста пятьдесят toise? - вслух размышлял сержант. – Двухфунтовым зарядом? На двенадцать градусов? Думаю, получится, мсье.
- Может быть, - пробормотал Пеллетье и повернулся к бригадиру. – Цель высоко, мсье.
- Я знаю, что высоко, - с сарказмом заметил Виллар. – Это ведь холм.
- Сложилось мнение, что гаубицы замечательно поражают цели на высотах, - продолжил Пеллетье, игнорируя сарказм Виллара. – На самом деле угол подъёма ствола у гаубицы чуть больше двенадцати градусов от горизонтали. Мортира имеет угол подъёма значительно больше, но, наверное, ближайшая мортира есть лишь в Опорто.
- Я хочу всего лишь, чтобы эти ублюдки сдохли! – прорычал Виллар, и вдруг ему на память пришло кое-что ещё. – А почему не трёхфунтовый заряд? Артиллерия использовала трёхфунтовые заряды при Аустерлице.
Он хотел добавить: «Ещё до вашего рождения», но сдержался.
Сержант-артиллерист был настолько поражён невежеством бригадира, что выпучил глаза, но Пеллетье понял причину его недоумения и попытался объяснить доступно:
- Только двухфунтовый. Эта гаубица из Нанта, мсье. Отлита в Средневековье, до революции, и качество отливки просто ужасное. Её напарница взорвалась три недели назад, мсье, и убила двух человек в расчёте. В металле был воздушный пузырь. Я же говорю – ужасное качество отливки. Из неё небезопасно стрелять зарядами свыше двух фунтов.
Гаубицы обычно развертывались в парах, но произошедший за три недели до этого взрыв оставил Пеллетье с единственной гаубицей в батарее. Это была странная, словно игрушечная пушка, взгромоздившаяся на несоразмерно большой для неё лафет: ствол длиной всего в двадцать восемь дюймов торчал между колесами, высотой в человеческий рост. Зато это орудие могло то, на что не были способны другие полевые орудия: стреляло высокой дугой. Ствол полевого орудия редко поднимался больше, чем на один-два градуса от горизонтали, и его ядро летело по пологой траектории, а гаубица выстреливала заряды высоко вверх, и они летели вниз на врага. Её предназначение состояло в том, чтобы поражать оборонительные укрепления или вести огонь поверх голов пехоты. Гаубицы никогда не стреляли твёрдыми зарядами. Ядро, выпущенное из обычного полевого орудия, ударяясь о землю, подпрыгивало, летело дальше, и даже после четвёртого или пятого удара о землю всё ещё обладало достаточной силой удара, чтобы искалечить или убить. Выпущенное же в воздух и упавшее потом на землю ядро, вероятнее всего, просто зарылось бы в грунт и не нанесло никакого другого повреждения. Гаубицы стреляли зарядами, заключёнными в оболочку, которые взрывались при ударе о землю.
- Дважды по сорок девять, мсье, потому что у нас с собой и боезапас взорвавшейся гаубицы, - ответил Пеллетье, когда Виллар спросил его, сколько зарядов у него в наличии. - Девяносто восемь разрывных снарядов и двадцать два снаряда с картечью. Двойной боезапас!
- Забудьте про картечь! – приказал Виллар.
Картечь, мелкая, как дробь для утиной охоты, применялась для поражения живой силы на открытых пространствах, а не для пехоты, укрывшейся среди скал.
- Забросайте снарядами ублюдков. Если понадобятся ещё боеприпасы, мы привезём ещё. Но вам они не понадобятся, потому что вы уничтожите ростбифов, не так ли? – добавил Виллар недобро.
- Мы здесь именно для этого, - с удовлетворением заявил Пеллетье. – И, со всем моим уважением, мсье, пока мы здесь беседуем, ни одна англичанка не овдовеет. Лучше я поищу место развёртывания орудия, мсье. Сержант! Лопаты!
- Зачем лопаты? – спросил Виллар.
- Нужно выровнять основание, сэр, - ответил Пеллетье. – Видите ли, Бог не думал об артиллеристах, когда творил мир. Он создал слишком много камней и слишком мало ровных мест. Но мы исправляем его недоделки.
no subject
Вы не того пола :)
***Я бывал в Испании и знаю, что она узнаётся в этих книгах***
Испания узнается и в стебном стихотворении Пруткова "Желание быть испанцем". Что не делает этот стих более чем стебом.
no subject
Образцовый читатель, смоделированный ВВК в ОЭ, тоже. =)
"Испания узнается и в стебном стихотворении Пруткова "Желание быть испанцем"."
Э, нет, там узнаётся только ряд штампов. А у ВВК - Испания, в которой я действительно бывал. У неё и Германия узнаётся, а я в ней живу.=)
no subject
То-то 60% сетевого фэндома, если не все 80 - дамьё.
***Э, нет, там узнаётся только ряд штампов. А у ВВК - Испания, в которой я действительно бывал. ***
О. Толерантная, богатая, аккуратная Испания ХХ века.
Перенесенная в условный 17 век as is, без таких неприятных сердцу подробностей, как религиозный фанатизм верхов и низов, лютый расизм и антисемитизм, нищета, угнетиение женщины - короче, все, что Хуан де Тассис-и-Перальта описал к своем знаменитом сонете "К Кордове".
Понимаете, это все равно как если бы я описала Японию 17 века с хайку и укиё-дзоси, Кабуки, Бунраку, кодексом чести самураев и утонченными тайфу - но без сэппуку и дзюнси, крестьянских голодных бунтов и жестоких способов их подавления, расправ над христианами, униженной касты эта - оставив один гламур.
Вы бы эту Японию узнали, не вопрос. Но она была бы ложью.
no subject
Если сравнивать с Японией, то это если бы человек, описывая реставрацию Мэйдзи, впихнул туда и дневники придворных дам, и распущенные до полу волосы, и прочую хэйанщину, потому что Япония без того не Япония, мол. Вот фламенко такой же анахронизм, только в обратную сторону :).
Описать Испанию без гитар и фламенко удалось, скажем, Кэю. Так он вообще молодец.
no subject
no subject
Хотя нет, укиё-э -- это умнее; лучше гейш. Какая же Япония без гейш? И чтобы поэтические турниры были на хокку.
no subject
no subject
И естественно, что самураи ходят с катанами.