![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Про девочку Сашу. Другую.
Короче, было это в 2003 году.
Саша была дочерью моих шапочных знакомых и от роду имела три года.
Знакомые принадлежали к категории, что называется, люмпен-интеллигенции. В лихие 90-е они превратились в деклассированный элемент, а когда после миллениума жизнь как-то начала налаживаться, так и не выпревратились обратно, потому что попали в полон к Ивашке Хмельницкому.
Звали ее, допустим, Лера, а его, допустим, Жора. Занимались они изготовлением всяких фенек из кожи, были мастерами своего дела и жили бы вполне достойно, если бы не тяжкая дань, которую платили они все тому же Ивашке Хмельницкому.
Меня туда затащил наш церковный староста Вадим. Он знал эту семью чуть лучше, чем я, и именно ему этот Жора позвонил с автомата, с каким-то неразборчивым воплем о помощи.
Из объяснений Жоры Вадим понял, что Леры нет уже третьи сутки, ребенка совсем не осталось чем кормить, а он, Жора, совершенно беспомощен.
Вадим перед выездом позвонил мне – "я заблужусь в ваших бебенях, и вообще ты мне нужна как мать и как женщина".
И вот входим мы в Жорину и Лерину однокомнатную квртиру. Я не буду слишком подробно описывать интерьер. Достаточно двух слов: ханыжная хата. По хате шатается Жора, в стельку беспомощный, и ползает голодная Саша, которая устала даже хныкать.
В доме нет ни крошки жратвы. У ребенка нет чистой сменной одежды, а та, что в наличии, вся записяна и закакана.
Как мать и как женщина я поняла, что ребенка нужно тупо забирать оттуда. Эвакуировать, как из пожара. В груде шмоток в углу нашла что-то, во что девочку можно было завернуть, и унесла домой, сказав Жоре напоследок: если появится Лера - позвони Вадиму, он скажет, где меня искать.
Дома я ее отмыла, одела в шмотки своих детей, попыталась накормить (она не умела есть нормально - норовила схватить со стола кусок и куда-то убежать с ним). Вадим, по специальности врач-педиатр, осмотрел ее и сказал, что в общем девочка здоровенькая, но есть отставание в развитии – изъясняется междометиями и жестами, нервная, не умеет делать то, что положено ребенку в три года – словом, занехаянный ребенок.
Дашка в эту Сашу тут же влюбилась, Сенька отнесся вполне индифферентно. Брилев (я тогда еще была с ним) слегка аххренел, но я описала ему ситуацию и спросила, как бы он поступил на моем месте.
- Конечно, вызвал бы милицию или скорую, - в Брилеве никогда не умолкал глас рассудка. - Почему ты занимаешься тем, чем должно заниматься государство?
- Хоршо, - сказала я. - Вызови прямщас милицию или скорую.
И тут оказалось, что совать даветы… простите, давать советы голос разума горазд, а вот собственными руками напустить ментов на непутевую семейку – оно как-то…
- Ну и что мы с ней будем делать? – спросил он с выражением лица, которое я в последний раз видела, когда наша няня Гала принесла нам с улицы котенка Тотошку.
- Ну, пока Лера не вернется, пусть побудет у нас, потому что это Жора ну просто никакой.
Так я озвучила намерение взять ребенка как бы на передержку. Как собачку. Пока Лера, где б ее ни носили черти, не вернется.
Сашка начала от ухода, ласки и общения расцветать не по дням, а по часам. Прошли сутки, вторые – Леры и следа не было. Зато пришел Жора. Уже менее беспомощный, но все же пьяный.
- Извини, но пока ты косой, я тебе ребенка не отдам, - отрезала я. – Иди проспись.
А на следующий день к нам в дверь позвонила участковая медсестра. Она возвращалась от больного ребенка и решила заглянуть к нам. Так, на всякий случай.
Ну и обнаружила, естественно, неучтенное дитя.
Кто такая, откуда взялась?
Я изложила ей всю историю как есть. Она начала действовать по процедуре – то есть, позвонила в службу по делам несовершеннолетних, в опеку и в шестую больницу, куда обнаруженных "беспризорников" кладут на обследование.
Меня просто поставили перед фактом: девочку госпитализуют, потому что, во-первых, я ей никто, у меня нет никакого права удерживать ее дома, хотя чисто по-человечески они все понимают, а во-вторых, мало ли что у нее может быть, девочку надо обследовать.
Словом, я ей собрала в больницу какие-то шмутки – и ее увезли. Дашка тосковала, Сенька продолжал оставаться индифферентным, Брилев был доволен развитием событий.
На следующий зявилась Лера.
Трезвая.
С мешком упреков, каковой она передо мной и вывалила.
Как я могда так ее подставить. Теперь ее лишат родитешьских прав. Она вынуждена была заняться делами, решалась вся ее судьба – и тут я за ее спиной украла ребенка, теперь ее постоянно трясут менты и опека, я ее даже не подставила – я ее просто УБИЛА. А она-то думала, что я понимаю. Что я сама – мать и понимаю других матерей. А я оказалась такой бессердечной сукой, как я могла…
И вот что я вам, девочки, скажу – МНЕ БЫЛО СТЫДНО.
Лерка, повторюсь, не село и не пролетарий. Она хоть люмпен, но все ж интеллигенция. И когда она начинает словесную бомбардировку – только успевай уворачиваться.
А я даже не думала уворачиваться. Я просто тихо охреневала, вспоминая их веселую квартирку и Жорку, который не мог связать двух слов, только смотрел на Сашу и плакал.
Мне было жаль ее, мне было жаль его, жаль Сашу, которой приходится с ними жить – и когда Лера, закончив скандал, ушла, я вздохнула с облегчением.
Я несколько раз навещала Сашу в больниуе и интересовалась, когда ее выпустят. И куда. Врач, встретив меня поначалу враждебно, узнала, что я не мама – и резко сменила тональность. Дело в том, объяснила она, что у ребенка нет никаких декументов. Официально этой Саши не существует в природе. Она живая, она бегает, она грызет яблоки и печенье – но в бумажном пространстве, где действует Закон, ее нет. Когда она родилась, ее просто не зарегистрировали. Сейчас тянется бюрократическая волокита, на девочку выправляются какие-то документы. Когда они будут выправлены, можно будет постаить вопрос о лишении родительских прав…
Надо сказать, не я одна навещала ребенка в больнице. Лера тоже туда ездила. Как только она поняла, что перспектива лишиться родительских прав совершенно реальна, она резко сменила линию поведения. Во-первых, еще раз пришла ко мне и совсем другим тоном начала умолять, чтобы я, если меня вызовут в опеку, не сгущала краски, описывая ситуацю, которую застала в их доме, это все вообще было чисто случайно и больше не повторится и вообще виноват один Жорка. А так она меня, конечно же, понимает, но честное-пречестное слово, это случайно и больше не повторится.
Лера появлялась на людях трезвой. Давала показания в милиции и в опеке, говорила, что когда зарегистрирует ребенка – немедленно отдаст в детский сад и устроится на постоянную работу. Время шло. Держать здоровую Сашу в больнице врачи уже не могли. Передавать ее в детдом… там все знали, что такое детдом. А мать… ну она вроде раньше не привлекалась, вроде взялась за ум, вроде перестал пить…
Короче, Сашу вернули ей.
Надо ли говорить, что после этого ее отношение ко мне изменилось на 180 градусов. В опеку меня так и не вызвали, Лера уже могла не бояться моих показаний. Поэтому я в ее устах снова превратилась в стукачку и суку, чуть не отнявшую ее ребенка.
- А что делать? – сказал Вадик, когда я пришла к нему с ламентацией. – Чтобы оформить над Санькой опеку, тебе нужно или согласие Леры, или чтобы ее лишили родительских прав. Согдасие-то у нее получить будет нетрудно, когда у нее случится очередной рецидив. Но когда он закончится, она сможет к тебе явиться и опять забрать ребенка – она родитель, ее право больше твоего. А лишить ее родительских прав – у тебя хватит мужества ввязаться в эту волынку? Ты сможешь, глядя ей в глаза, сказать, что ты собираешься отобрать у нее ребенка?
Так вот, дорогие мои, я не смогла. Этот разговор состоялся еще до смены девиза правления, я еще не стала у Леры киднэппером и врагом народа. И я понимала, что во мне нет этого особого мужества, этой уверенности в своей правоте, достаточной для того, чтобы смотреть матери в глаза и сказать: знаешь, Лера, я тебе, алкоголичке со стажем, не верю. Ты можешь быть сейчас исполнена самых добрых намерений – но я прекрасно знаю, что ты сорвешься и все повторится – а меня уже может не быть рядом, чтобы перехватить твоего ребенка. Извини, Лера, но твой Боливар не выдержит двоих, так что девочку у тебя я отберу.
Не смогла я. Струханула.
Получив ребенка обратно, Жора и Лера быренько сменили место жительства.
Несколько раз после этого я встречала Леру и Жору на их рабочем, сиречь торговом месте.
Иногда кто-то из них был пьян.
Со мной они не здороваются – и я не знаю, как там живет Саша.
Так вот, друзья, ответ на вопрос "Почему Жоау и Флоринда не добивались лишения Зарубиной родительскихправ" – думаю, очень прост. Они, как и я, не смогли. Не хватило им этой благой жестокости.
Черт его знает – может, с точки зрения Лианы это и означает, что ребенок им был не нужен. Есть такая логика: когда тебе что-то по-настоящему нужно, ты перешагиваешь даже через трупы, а если не готов перешагивать – стало быть, не очень-то и хотелось.
Жоау и Флоринда оказались не готовы. Куда им, европеоидам и общечеловекам…
Саша была дочерью моих шапочных знакомых и от роду имела три года.
Знакомые принадлежали к категории, что называется, люмпен-интеллигенции. В лихие 90-е они превратились в деклассированный элемент, а когда после миллениума жизнь как-то начала налаживаться, так и не выпревратились обратно, потому что попали в полон к Ивашке Хмельницкому.
Звали ее, допустим, Лера, а его, допустим, Жора. Занимались они изготовлением всяких фенек из кожи, были мастерами своего дела и жили бы вполне достойно, если бы не тяжкая дань, которую платили они все тому же Ивашке Хмельницкому.
Меня туда затащил наш церковный староста Вадим. Он знал эту семью чуть лучше, чем я, и именно ему этот Жора позвонил с автомата, с каким-то неразборчивым воплем о помощи.
Из объяснений Жоры Вадим понял, что Леры нет уже третьи сутки, ребенка совсем не осталось чем кормить, а он, Жора, совершенно беспомощен.
Вадим перед выездом позвонил мне – "я заблужусь в ваших бебенях, и вообще ты мне нужна как мать и как женщина".
И вот входим мы в Жорину и Лерину однокомнатную квртиру. Я не буду слишком подробно описывать интерьер. Достаточно двух слов: ханыжная хата. По хате шатается Жора, в стельку беспомощный, и ползает голодная Саша, которая устала даже хныкать.
В доме нет ни крошки жратвы. У ребенка нет чистой сменной одежды, а та, что в наличии, вся записяна и закакана.
Как мать и как женщина я поняла, что ребенка нужно тупо забирать оттуда. Эвакуировать, как из пожара. В груде шмоток в углу нашла что-то, во что девочку можно было завернуть, и унесла домой, сказав Жоре напоследок: если появится Лера - позвони Вадиму, он скажет, где меня искать.
Дома я ее отмыла, одела в шмотки своих детей, попыталась накормить (она не умела есть нормально - норовила схватить со стола кусок и куда-то убежать с ним). Вадим, по специальности врач-педиатр, осмотрел ее и сказал, что в общем девочка здоровенькая, но есть отставание в развитии – изъясняется междометиями и жестами, нервная, не умеет делать то, что положено ребенку в три года – словом, занехаянный ребенок.
Дашка в эту Сашу тут же влюбилась, Сенька отнесся вполне индифферентно. Брилев (я тогда еще была с ним) слегка аххренел, но я описала ему ситуацию и спросила, как бы он поступил на моем месте.
- Конечно, вызвал бы милицию или скорую, - в Брилеве никогда не умолкал глас рассудка. - Почему ты занимаешься тем, чем должно заниматься государство?
- Хоршо, - сказала я. - Вызови прямщас милицию или скорую.
И тут оказалось, что совать даветы… простите, давать советы голос разума горазд, а вот собственными руками напустить ментов на непутевую семейку – оно как-то…
- Ну и что мы с ней будем делать? – спросил он с выражением лица, которое я в последний раз видела, когда наша няня Гала принесла нам с улицы котенка Тотошку.
- Ну, пока Лера не вернется, пусть побудет у нас, потому что это Жора ну просто никакой.
Так я озвучила намерение взять ребенка как бы на передержку. Как собачку. Пока Лера, где б ее ни носили черти, не вернется.
Сашка начала от ухода, ласки и общения расцветать не по дням, а по часам. Прошли сутки, вторые – Леры и следа не было. Зато пришел Жора. Уже менее беспомощный, но все же пьяный.
- Извини, но пока ты косой, я тебе ребенка не отдам, - отрезала я. – Иди проспись.
А на следующий день к нам в дверь позвонила участковая медсестра. Она возвращалась от больного ребенка и решила заглянуть к нам. Так, на всякий случай.
Ну и обнаружила, естественно, неучтенное дитя.
Кто такая, откуда взялась?
Я изложила ей всю историю как есть. Она начала действовать по процедуре – то есть, позвонила в службу по делам несовершеннолетних, в опеку и в шестую больницу, куда обнаруженных "беспризорников" кладут на обследование.
Меня просто поставили перед фактом: девочку госпитализуют, потому что, во-первых, я ей никто, у меня нет никакого права удерживать ее дома, хотя чисто по-человечески они все понимают, а во-вторых, мало ли что у нее может быть, девочку надо обследовать.
Словом, я ей собрала в больницу какие-то шмутки – и ее увезли. Дашка тосковала, Сенька продолжал оставаться индифферентным, Брилев был доволен развитием событий.
На следующий зявилась Лера.
Трезвая.
С мешком упреков, каковой она передо мной и вывалила.
Как я могда так ее подставить. Теперь ее лишат родитешьских прав. Она вынуждена была заняться делами, решалась вся ее судьба – и тут я за ее спиной украла ребенка, теперь ее постоянно трясут менты и опека, я ее даже не подставила – я ее просто УБИЛА. А она-то думала, что я понимаю. Что я сама – мать и понимаю других матерей. А я оказалась такой бессердечной сукой, как я могла…
И вот что я вам, девочки, скажу – МНЕ БЫЛО СТЫДНО.
Лерка, повторюсь, не село и не пролетарий. Она хоть люмпен, но все ж интеллигенция. И когда она начинает словесную бомбардировку – только успевай уворачиваться.
А я даже не думала уворачиваться. Я просто тихо охреневала, вспоминая их веселую квартирку и Жорку, который не мог связать двух слов, только смотрел на Сашу и плакал.
Мне было жаль ее, мне было жаль его, жаль Сашу, которой приходится с ними жить – и когда Лера, закончив скандал, ушла, я вздохнула с облегчением.
Я несколько раз навещала Сашу в больниуе и интересовалась, когда ее выпустят. И куда. Врач, встретив меня поначалу враждебно, узнала, что я не мама – и резко сменила тональность. Дело в том, объяснила она, что у ребенка нет никаких декументов. Официально этой Саши не существует в природе. Она живая, она бегает, она грызет яблоки и печенье – но в бумажном пространстве, где действует Закон, ее нет. Когда она родилась, ее просто не зарегистрировали. Сейчас тянется бюрократическая волокита, на девочку выправляются какие-то документы. Когда они будут выправлены, можно будет постаить вопрос о лишении родительских прав…
Надо сказать, не я одна навещала ребенка в больнице. Лера тоже туда ездила. Как только она поняла, что перспектива лишиться родительских прав совершенно реальна, она резко сменила линию поведения. Во-первых, еще раз пришла ко мне и совсем другим тоном начала умолять, чтобы я, если меня вызовут в опеку, не сгущала краски, описывая ситуацю, которую застала в их доме, это все вообще было чисто случайно и больше не повторится и вообще виноват один Жорка. А так она меня, конечно же, понимает, но честное-пречестное слово, это случайно и больше не повторится.
Лера появлялась на людях трезвой. Давала показания в милиции и в опеке, говорила, что когда зарегистрирует ребенка – немедленно отдаст в детский сад и устроится на постоянную работу. Время шло. Держать здоровую Сашу в больнице врачи уже не могли. Передавать ее в детдом… там все знали, что такое детдом. А мать… ну она вроде раньше не привлекалась, вроде взялась за ум, вроде перестал пить…
Короче, Сашу вернули ей.
Надо ли говорить, что после этого ее отношение ко мне изменилось на 180 градусов. В опеку меня так и не вызвали, Лера уже могла не бояться моих показаний. Поэтому я в ее устах снова превратилась в стукачку и суку, чуть не отнявшую ее ребенка.
- А что делать? – сказал Вадик, когда я пришла к нему с ламентацией. – Чтобы оформить над Санькой опеку, тебе нужно или согласие Леры, или чтобы ее лишили родительских прав. Согдасие-то у нее получить будет нетрудно, когда у нее случится очередной рецидив. Но когда он закончится, она сможет к тебе явиться и опять забрать ребенка – она родитель, ее право больше твоего. А лишить ее родительских прав – у тебя хватит мужества ввязаться в эту волынку? Ты сможешь, глядя ей в глаза, сказать, что ты собираешься отобрать у нее ребенка?
Так вот, дорогие мои, я не смогла. Этот разговор состоялся еще до смены девиза правления, я еще не стала у Леры киднэппером и врагом народа. И я понимала, что во мне нет этого особого мужества, этой уверенности в своей правоте, достаточной для того, чтобы смотреть матери в глаза и сказать: знаешь, Лера, я тебе, алкоголичке со стажем, не верю. Ты можешь быть сейчас исполнена самых добрых намерений – но я прекрасно знаю, что ты сорвешься и все повторится – а меня уже может не быть рядом, чтобы перехватить твоего ребенка. Извини, Лера, но твой Боливар не выдержит двоих, так что девочку у тебя я отберу.
Не смогла я. Струханула.
Получив ребенка обратно, Жора и Лера быренько сменили место жительства.
Несколько раз после этого я встречала Леру и Жору на их рабочем, сиречь торговом месте.
Иногда кто-то из них был пьян.
Со мной они не здороваются – и я не знаю, как там живет Саша.
Так вот, друзья, ответ на вопрос "Почему Жоау и Флоринда не добивались лишения Зарубиной родительскихправ" – думаю, очень прост. Они, как и я, не смогли. Не хватило им этой благой жестокости.
Черт его знает – может, с точки зрения Лианы это и означает, что ребенок им был не нужен. Есть такая логика: когда тебе что-то по-настоящему нужно, ты перешагиваешь даже через трупы, а если не готов перешагивать – стало быть, не очень-то и хотелось.
Жоау и Флоринда оказались не готовы. Куда им, европеоидам и общечеловекам…
Re: Позволю себе высказать мнение