![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Репост из дайри
Я давно собиралась написать капитальный ответ на вопрос "Почему в вашем творчестве так много римейков?"
Некапитальный ответ звучит коротко и просто: потому что это мне нравится, и баста. Капитальный потребует несколько больше времени и пространства.
Итак, "было времечко лихое, когда..." на "авторское право" не просто клали с прибором, а вообще не представляли себе что это такое. Художник (в широком смысле слова - то есть, и писатель, поэт, скульптор, актер etc) рассматрвиал себя как медиума между изначальной реальностью и адресатом своего месседжа. Вестником. На одном конце провода сидели боги, на другом люди, а его, художника, задача состояла в том, чтобы послание от богов к людям половчее упаковать и донести, не расплескав.
Поэтому такие зубры как Эсхил, Ли Бо или там Какиномото-но Хитомаро округлили бы глаза, услышав, что они авторы и имеют исключительное право на свои произведения. Им было совершенно понятно, что авторы - боги, которые дали им подсмотреть немножко буков в книжечке Бытия, и боги такого нахальства со стороны человека не простят. Если бы эсхилу начали объяснять насчет его авторских прав, он бы возразил, что историю Прометея или Ореста он не придумал - так оно все и было на самом деле, а он всего лишь переложил это для театра. И запретить кому-то еще писать об Оресте на том основании, что он, Эсхил, написал раньше - так он еще не сошел с ума. Точно так же Хитомаро мог бы сказать, что самую первую вака (или танка) придумал бог Суса-но-о, и если кто имеет право столбить творческий метод - так это он, а не какой-то из смертных.
Отношение к делу менялось от века к веку - например, Катулл в некоторых стихах чморит одну из своих поклонниц за то, что она бесплатно переписывала и раздавала его стихотворения: он-то это делал за деньги. Заметим: он свое авторское право относил не к тем или иным литературным приемам, формам и тропам, а исключительно к _распространению_ своих произведений. А вот в Японии эпохи Хэйан ни один поэт и помыслить не мог о том, чтобы как-то зарабатывать стихами, и если кто-то переписывал и распространял твои стихи - а тем паче повесть или роман - то ему кроме "большое спасибо" ничего не говорили. А заимствование у других авторов тех или иных тем, образов и тропов считалось не просто достойным - а в высшей степени похвальным делом. Предполагалось, что "хонкадори" - "следование изначальной песне" - гораздо лучше оригинальничанья.
Вот, что пишет в своей статье "Авторство и авторитет" Сергей Аверинцев:
Auctor ("автор") — nomen agentis, т.е. обозначение субъекта действия; auctoritas ("авторитет") — обозначение некоего свойства этого субъекта. Само действие обозначается глаголом augeo,одним из, говоря по-гетевски, "Urworte" ("первоглаголов") латинского языка, необычайную густоту смысла которых возможно лишь с неполнотой передать в словарной статье. Аugео — действие, присущее в первую очередь богам как источникам космической инициативы: "приумножаю", "содействую", но также и просто "учиняю" — привожу нечто в бытие или же увеличиваю весомость, объем или потенцию уже существующего. "Augustus", "август", самодержец в императорском Риме,— это человек, испытавший на себе подобное действие богов и ставший в результате более чем человеком и более чем гражданином. Но человек и гражданин, при условии своей полноправности, также может быть субъектом этого действия. Ему дано "умножить" силу некоего сообщения, поручившись за него своим именем. Он способен нечто "учинить" и "учредить": например, воздвигнуть святилище, основать город, предложить закон, который в случае принятия его гражданской общиной будет носить имя предложившего. Во всех перечисленных случаях гражданин выступает как auctor; им практикуема и пускаема в ход auctoritas.
Легко усмотреть два аспекта изначального объема обсуждаемых понятий: во-первых, религиозно-магический, во-вторых,юридический. Для нас это — различные аспекты; для древнегомировоззрения различие едва ли имеет силу. Как бы то ни было, однако, важно, что оба эти аспекта создают весьма специфические условия для выявления идеи личного начала.
Полностью тут:
http://ec-dejavu.ru/a/Author.html
Рекомендую, очень полезное чтение. Кстати, вот вам иллюстрация к принципу "хонкадори" - если умный человек раньше тебя выразил некую мысль, которую бы ты в муках формулировал еще лет пять - то почему бы просто не процитировать его вместо того, чтобы вымучивать нечто свое, рискуя потерять самое ценное: смысл?
Принцип хонкадори включал в себя и еще один нюанс: связывая себя с автором "изначальной песни", поэт задавал уровень, ниже которого нельзя было опускаться.
Ситуация с авторством менялась от века к веку и от места к месту, но в целом оставалась более здравой, чем сегодня. Я полагаю, что здравие закончилось с эпохой романтизма: образ автора как творческой индивидумльности, в эту эпоху оформился окончательно - и вместе с тем, писатели и поэты еще чувствовали себя не собственниками, но медиумами своих посланий. Пушкину вольно было состязаться с Горацием и Державиным, Мольером и Байроном, потому что в нем жило сознание причастности к той же стихии. Ему вольно было заимствовать образ пророка у Исайи, наполняя его своим содержанием - потому что он чувствовал присутствие в мире того же Автора, что и Исайя.
Вообще, человек настаивающий на своем и только своем безусловном авторском праве, расписывается как минимум в неблагодарности, как максимум - в бескультурии. Посмотрим правлде в лицо: все мы стоим на плечах гигантов. Самый оригинальный оригинальщик несвободен от литературных влияний. У кого-то он взял если не сююжет и идею - так хоть форму сонета, верлибра, повести, романа. Кто-то произвел на него впечатление, вызвав в нем желание писать, кому-то он обязан своим умением разрабатывать образы и создавать интригу. То есть, в основе его труда опять-таки чей-то труд, и делать вид, что это не так - свинство самое черное.
Наиболее умные авторы не стыдились открыто отсылать к предшественникам. Акутагава брал сюжеты свих ранних произведений из средневековой книги "Рассказы, собранные в Удзи". Сами рассказы собирал чиновник, охочий до разных баек, а записывали его писцы. Так кто же автор?
Наконец, почему взять сюжет из жизни - как бы нормально и не стыдно, а взять сюжет из другой книги - типа, нехорошо, если книга недостаточно покрыта пылью веков (что-то никто не пеняет ни Симмонсу, ни Геммеллу" на "Илиаду" и "Трою"). Ну как же, возразит господин Ханжа - если ты берешь из книги, то ты берешь у человека, который старался, выдумывал, творил, а ты раз - и все слизал.
Три ха-ха. То есть, средневековый или античный хронист не старался, не потел над этими рукописями, не страдал - и ттолько поэтомук современный писатель может взять и написать об Александре, скажем, Македонском на материале Арриана, или о Цезаре на материале Светония? Кстати, вот уж кого-кого нельзя назвать аккуратным фиксатором действительнсоти, так это светония - тот еще был сплетник и выдумщик.
Я уж не гвоворю о кропотливом труде исследователей той эпохи, за которую берется автор - археологов, историков, источниковедов - без которых автор не сможет написать ни какие плащи носили, ни чем кашу солили... Вот где был труд и пот! А автор наш взял и воспользовался, и гонораром не поделился.
Ладно, допустим, автор пишет историю "из жизни", которую пронаблюдал сам. Но ведь и в эту историю кто-то вложил кровь, пот, слезы, чувства... Почему этро спокойно можно брать и превращать в текст - а чужой художественный те5ст не тронь?
И третье ха-ха. Допустим, тот же Жюль Верн придумал сюжет и фабулу книги "Пятнадцатилетний капитан", лазал по морским справочникам, разбираясь, чем грот отличается от бизани, и изучал мемуары Стэнли, чтоб составить себе представление об Африке (а кстати - поделился ли он гонораром со Стэнли?), словом, вложил много труда. Пришла злая Чиигшгиринская и всем бессовестно воспользовалась. Стоять, братцы - а она так-таки ничего от себя и не привнесла? Она не выдумала совершено особенный мир, пилотов, проницающих дискретные зоны, расу шедайин и историю Эбера? Климат и быт Картаго, кучу новых персонажей и, наконец, непредвиденный поворот сюжета? Не вложила в это труда, япона матерь?
А кстати, если выкинуть из "изначальной песни" все, что взял у других Верн - энтомологию, сведения о морском деле и о том, для чего нужен барометр, рассказы об африканских нравах и обычаях - многи ли оригинального останется-то?
Короче говоря. "Много римейков" у меня потому, что моим сознанием время от времени завладевает чья-то "песня", и кто-то - возможно, изначальный Автор - велит перепеть ее по-своему и постарааться перепеть лучше. Вакатта?
Хочу добавить также, что с постмодернизмом и "смертью автора" это не имеет ничего общего. Автор только тогда и может жить полноценной жизнью, когда ощущает включенность в общий поток. "Чтобы стоять, я должен держаться корней. Там, где статья Аверинцева ниже по странице статья Соколовой о "смерти автора". Я с ней согласна во многих пунктах.
Больше того - я считаю, что "авторское право" и есть тем фактором, который убивает автора в наши дни. Или скажем так: человеку, включенному в поток, все эти измышления деконструктивистов и пост-структуралистов в огромной степени пофигу. Он не боится умереть, потому что умирал многократно. Неизвестный нам создатель "Беовульфа" или тех же самых "Рассказов из Удзи" нимало не смутился бы тем, что как автор он "умер". Более того - не стала ли эта его "смерть" залогом его бессмертия? Что-то мне кажется, что Дерриду забудут раньше, чем "Беовульфа". Я не фрустрирую по поводу того, что "всё сказано" - все нуждается в обновлении. Я не дергаюсь по поводу того, что, творя, одновременно сочиняю и подчиняю - и тут же сочиняюсь и подчиняюсь. Моя первая чего-то стоящая книга, "По ту сторону рассвета", очень сильно меня "сочинила". Из-за чего тут переживать?
Иванов_Петров в ходе обсуждения "Сердца меча" высказал предположение, что я по натуре такой человек, средневековый. Он попал в самое яблочко: мне до моего авторства нет никакого дела. Я медиум между идеей, литературной традицией и адресатом. При этом я решительно отмежевываюсь от постмодернистской игры в кубики - постмодерна тут не больше, чем у Аларкона и де Вега, создававших разные пьесы на один сюжет. А Батай пусть хоть удавится.
Автор, конечно же, маст дай. To conquer death, you only have to die. Но, согласившись с этим, мы покидаем литературу и входим в области религии. Только религиозное сознание может разорвать порочный круг, указанный Соколовой: "в веке двадцатом, когда единственная реальность, сотворена не Словом, а из слов, когда «Бог умер» и остался только язык — бессмысленное (внеразумное?) «существо», лишенное сакрального значения, — толковать, компилировать, цитировать, «просвещать» — всё равносильно только одному: молчанию". Только религиозное сознание видит, что язык есть плотская реальность, отражающая Логос. Речь - икона творящего Слова. Как и всякая икона, она дает представление об изображенном - но в высшей степени "приблизительно". Но это не тот случай, когда ценен лишь успех - сама по себе попытка имеет огромное значение. Если я сопрягаю приключенческий роман для детей и юношества с историей Иова или Брэма Стокера с Шаламовым - то пусть себе болваны думают, что я хочу написать приключенческий роман, но мне фантазии не хватает придумать оригинальный сюжет. Что ж, их мнение - показатель того, что они болваны, и не более чем такой показатель. На то они и болваны. Оставим их в компании Сергея Лукьяненко и пойдем на поиски Логоса.
Отказ от претензии на оригинальность является. на мой взгляд, основным условием... нет не гарантии на успех в этом поиске - но порукой того, что с самого начала поиск не пойдет не туда. Ибо самый верный способ все испортить - это отклониться от пути в самом начале. Авторское самоумерщвление должно начаться с осознания простой истины: всё - действительно всё - уже сказано. В наших силах только понять сказанное кем-то ранее. Это понимание может потребовать от нас процедуры, описанной в анекдоте - "три раза объяснил, уже сам всё понял - а они не понимают!" То есть, мы должны _проговорить_ непонятное, проговорить вслух, подчинившись творческому акту на высшем уровне и осуществняя акт sub-creation на низшем. Вот в этом заключается весь point. Каждый мой "римейк" - проговаривание чужой истории с целью "распаковки" дополнительных смыслов, важных для меня. Мои "оригинальные" истории, которых у меня полно в папочке с говорящим названием Trash, не привлекают меня в первую очередь тем, что не содержат неясных мне смыслов. Я их придумала от начала до конца, "сама из головы" - и поскольку в них все для меня прозрачно, они мне совершенно неинтересны. Может быть, они дожидаются времени, когда я увижу в них то, чего я _не выдумывала_ и почувствую потребность это проговорить. Однажды. Когда-нибудь.
Некапитальный ответ звучит коротко и просто: потому что это мне нравится, и баста. Капитальный потребует несколько больше времени и пространства.
Итак, "было времечко лихое, когда..." на "авторское право" не просто клали с прибором, а вообще не представляли себе что это такое. Художник (в широком смысле слова - то есть, и писатель, поэт, скульптор, актер etc) рассматрвиал себя как медиума между изначальной реальностью и адресатом своего месседжа. Вестником. На одном конце провода сидели боги, на другом люди, а его, художника, задача состояла в том, чтобы послание от богов к людям половчее упаковать и донести, не расплескав.
Поэтому такие зубры как Эсхил, Ли Бо или там Какиномото-но Хитомаро округлили бы глаза, услышав, что они авторы и имеют исключительное право на свои произведения. Им было совершенно понятно, что авторы - боги, которые дали им подсмотреть немножко буков в книжечке Бытия, и боги такого нахальства со стороны человека не простят. Если бы эсхилу начали объяснять насчет его авторских прав, он бы возразил, что историю Прометея или Ореста он не придумал - так оно все и было на самом деле, а он всего лишь переложил это для театра. И запретить кому-то еще писать об Оресте на том основании, что он, Эсхил, написал раньше - так он еще не сошел с ума. Точно так же Хитомаро мог бы сказать, что самую первую вака (или танка) придумал бог Суса-но-о, и если кто имеет право столбить творческий метод - так это он, а не какой-то из смертных.
Отношение к делу менялось от века к веку - например, Катулл в некоторых стихах чморит одну из своих поклонниц за то, что она бесплатно переписывала и раздавала его стихотворения: он-то это делал за деньги. Заметим: он свое авторское право относил не к тем или иным литературным приемам, формам и тропам, а исключительно к _распространению_ своих произведений. А вот в Японии эпохи Хэйан ни один поэт и помыслить не мог о том, чтобы как-то зарабатывать стихами, и если кто-то переписывал и распространял твои стихи - а тем паче повесть или роман - то ему кроме "большое спасибо" ничего не говорили. А заимствование у других авторов тех или иных тем, образов и тропов считалось не просто достойным - а в высшей степени похвальным делом. Предполагалось, что "хонкадори" - "следование изначальной песне" - гораздо лучше оригинальничанья.
Вот, что пишет в своей статье "Авторство и авторитет" Сергей Аверинцев:
Auctor ("автор") — nomen agentis, т.е. обозначение субъекта действия; auctoritas ("авторитет") — обозначение некоего свойства этого субъекта. Само действие обозначается глаголом augeo,одним из, говоря по-гетевски, "Urworte" ("первоглаголов") латинского языка, необычайную густоту смысла которых возможно лишь с неполнотой передать в словарной статье. Аugео — действие, присущее в первую очередь богам как источникам космической инициативы: "приумножаю", "содействую", но также и просто "учиняю" — привожу нечто в бытие или же увеличиваю весомость, объем или потенцию уже существующего. "Augustus", "август", самодержец в императорском Риме,— это человек, испытавший на себе подобное действие богов и ставший в результате более чем человеком и более чем гражданином. Но человек и гражданин, при условии своей полноправности, также может быть субъектом этого действия. Ему дано "умножить" силу некоего сообщения, поручившись за него своим именем. Он способен нечто "учинить" и "учредить": например, воздвигнуть святилище, основать город, предложить закон, который в случае принятия его гражданской общиной будет носить имя предложившего. Во всех перечисленных случаях гражданин выступает как auctor; им практикуема и пускаема в ход auctoritas.
Легко усмотреть два аспекта изначального объема обсуждаемых понятий: во-первых, религиозно-магический, во-вторых,юридический. Для нас это — различные аспекты; для древнегомировоззрения различие едва ли имеет силу. Как бы то ни было, однако, важно, что оба эти аспекта создают весьма специфические условия для выявления идеи личного начала.
Полностью тут:
http://ec-dejavu.ru/a/Author.html
Рекомендую, очень полезное чтение. Кстати, вот вам иллюстрация к принципу "хонкадори" - если умный человек раньше тебя выразил некую мысль, которую бы ты в муках формулировал еще лет пять - то почему бы просто не процитировать его вместо того, чтобы вымучивать нечто свое, рискуя потерять самое ценное: смысл?
Принцип хонкадори включал в себя и еще один нюанс: связывая себя с автором "изначальной песни", поэт задавал уровень, ниже которого нельзя было опускаться.
Ситуация с авторством менялась от века к веку и от места к месту, но в целом оставалась более здравой, чем сегодня. Я полагаю, что здравие закончилось с эпохой романтизма: образ автора как творческой индивидумльности, в эту эпоху оформился окончательно - и вместе с тем, писатели и поэты еще чувствовали себя не собственниками, но медиумами своих посланий. Пушкину вольно было состязаться с Горацием и Державиным, Мольером и Байроном, потому что в нем жило сознание причастности к той же стихии. Ему вольно было заимствовать образ пророка у Исайи, наполняя его своим содержанием - потому что он чувствовал присутствие в мире того же Автора, что и Исайя.
Вообще, человек настаивающий на своем и только своем безусловном авторском праве, расписывается как минимум в неблагодарности, как максимум - в бескультурии. Посмотрим правлде в лицо: все мы стоим на плечах гигантов. Самый оригинальный оригинальщик несвободен от литературных влияний. У кого-то он взял если не сююжет и идею - так хоть форму сонета, верлибра, повести, романа. Кто-то произвел на него впечатление, вызвав в нем желание писать, кому-то он обязан своим умением разрабатывать образы и создавать интригу. То есть, в основе его труда опять-таки чей-то труд, и делать вид, что это не так - свинство самое черное.
Наиболее умные авторы не стыдились открыто отсылать к предшественникам. Акутагава брал сюжеты свих ранних произведений из средневековой книги "Рассказы, собранные в Удзи". Сами рассказы собирал чиновник, охочий до разных баек, а записывали его писцы. Так кто же автор?
Наконец, почему взять сюжет из жизни - как бы нормально и не стыдно, а взять сюжет из другой книги - типа, нехорошо, если книга недостаточно покрыта пылью веков (что-то никто не пеняет ни Симмонсу, ни Геммеллу" на "Илиаду" и "Трою"). Ну как же, возразит господин Ханжа - если ты берешь из книги, то ты берешь у человека, который старался, выдумывал, творил, а ты раз - и все слизал.
Три ха-ха. То есть, средневековый или античный хронист не старался, не потел над этими рукописями, не страдал - и ттолько поэтомук современный писатель может взять и написать об Александре, скажем, Македонском на материале Арриана, или о Цезаре на материале Светония? Кстати, вот уж кого-кого нельзя назвать аккуратным фиксатором действительнсоти, так это светония - тот еще был сплетник и выдумщик.
Я уж не гвоворю о кропотливом труде исследователей той эпохи, за которую берется автор - археологов, историков, источниковедов - без которых автор не сможет написать ни какие плащи носили, ни чем кашу солили... Вот где был труд и пот! А автор наш взял и воспользовался, и гонораром не поделился.
Ладно, допустим, автор пишет историю "из жизни", которую пронаблюдал сам. Но ведь и в эту историю кто-то вложил кровь, пот, слезы, чувства... Почему этро спокойно можно брать и превращать в текст - а чужой художественный те5ст не тронь?
И третье ха-ха. Допустим, тот же Жюль Верн придумал сюжет и фабулу книги "Пятнадцатилетний капитан", лазал по морским справочникам, разбираясь, чем грот отличается от бизани, и изучал мемуары Стэнли, чтоб составить себе представление об Африке (а кстати - поделился ли он гонораром со Стэнли?), словом, вложил много труда. Пришла злая Чиигшгиринская и всем бессовестно воспользовалась. Стоять, братцы - а она так-таки ничего от себя и не привнесла? Она не выдумала совершено особенный мир, пилотов, проницающих дискретные зоны, расу шедайин и историю Эбера? Климат и быт Картаго, кучу новых персонажей и, наконец, непредвиденный поворот сюжета? Не вложила в это труда, япона матерь?
А кстати, если выкинуть из "изначальной песни" все, что взял у других Верн - энтомологию, сведения о морском деле и о том, для чего нужен барометр, рассказы об африканских нравах и обычаях - многи ли оригинального останется-то?
Короче говоря. "Много римейков" у меня потому, что моим сознанием время от времени завладевает чья-то "песня", и кто-то - возможно, изначальный Автор - велит перепеть ее по-своему и постарааться перепеть лучше. Вакатта?
Хочу добавить также, что с постмодернизмом и "смертью автора" это не имеет ничего общего. Автор только тогда и может жить полноценной жизнью, когда ощущает включенность в общий поток. "Чтобы стоять, я должен держаться корней. Там, где статья Аверинцева ниже по странице статья Соколовой о "смерти автора". Я с ней согласна во многих пунктах.
Больше того - я считаю, что "авторское право" и есть тем фактором, который убивает автора в наши дни. Или скажем так: человеку, включенному в поток, все эти измышления деконструктивистов и пост-структуралистов в огромной степени пофигу. Он не боится умереть, потому что умирал многократно. Неизвестный нам создатель "Беовульфа" или тех же самых "Рассказов из Удзи" нимало не смутился бы тем, что как автор он "умер". Более того - не стала ли эта его "смерть" залогом его бессмертия? Что-то мне кажется, что Дерриду забудут раньше, чем "Беовульфа". Я не фрустрирую по поводу того, что "всё сказано" - все нуждается в обновлении. Я не дергаюсь по поводу того, что, творя, одновременно сочиняю и подчиняю - и тут же сочиняюсь и подчиняюсь. Моя первая чего-то стоящая книга, "По ту сторону рассвета", очень сильно меня "сочинила". Из-за чего тут переживать?
Иванов_Петров в ходе обсуждения "Сердца меча" высказал предположение, что я по натуре такой человек, средневековый. Он попал в самое яблочко: мне до моего авторства нет никакого дела. Я медиум между идеей, литературной традицией и адресатом. При этом я решительно отмежевываюсь от постмодернистской игры в кубики - постмодерна тут не больше, чем у Аларкона и де Вега, создававших разные пьесы на один сюжет. А Батай пусть хоть удавится.
Автор, конечно же, маст дай. To conquer death, you only have to die. Но, согласившись с этим, мы покидаем литературу и входим в области религии. Только религиозное сознание может разорвать порочный круг, указанный Соколовой: "в веке двадцатом, когда единственная реальность, сотворена не Словом, а из слов, когда «Бог умер» и остался только язык — бессмысленное (внеразумное?) «существо», лишенное сакрального значения, — толковать, компилировать, цитировать, «просвещать» — всё равносильно только одному: молчанию". Только религиозное сознание видит, что язык есть плотская реальность, отражающая Логос. Речь - икона творящего Слова. Как и всякая икона, она дает представление об изображенном - но в высшей степени "приблизительно". Но это не тот случай, когда ценен лишь успех - сама по себе попытка имеет огромное значение. Если я сопрягаю приключенческий роман для детей и юношества с историей Иова или Брэма Стокера с Шаламовым - то пусть себе болваны думают, что я хочу написать приключенческий роман, но мне фантазии не хватает придумать оригинальный сюжет. Что ж, их мнение - показатель того, что они болваны, и не более чем такой показатель. На то они и болваны. Оставим их в компании Сергея Лукьяненко и пойдем на поиски Логоса.
Отказ от претензии на оригинальность является. на мой взгляд, основным условием... нет не гарантии на успех в этом поиске - но порукой того, что с самого начала поиск не пойдет не туда. Ибо самый верный способ все испортить - это отклониться от пути в самом начале. Авторское самоумерщвление должно начаться с осознания простой истины: всё - действительно всё - уже сказано. В наших силах только понять сказанное кем-то ранее. Это понимание может потребовать от нас процедуры, описанной в анекдоте - "три раза объяснил, уже сам всё понял - а они не понимают!" То есть, мы должны _проговорить_ непонятное, проговорить вслух, подчинившись творческому акту на высшем уровне и осуществняя акт sub-creation на низшем. Вот в этом заключается весь point. Каждый мой "римейк" - проговаривание чужой истории с целью "распаковки" дополнительных смыслов, важных для меня. Мои "оригинальные" истории, которых у меня полно в папочке с говорящим названием Trash, не привлекают меня в первую очередь тем, что не содержат неясных мне смыслов. Я их придумала от начала до конца, "сама из головы" - и поскольку в них все для меня прозрачно, они мне совершенно неинтересны. Может быть, они дожидаются времени, когда я увижу в них то, чего я _не выдумывала_ и почувствую потребность это проговорить. Однажды. Когда-нибудь.
no subject