![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Прекрасный дилетант
Медитации над "Японским оксюмороном" Еськова
Я тут уже задавалась вопросом - почему талантливый сапожник иногда пытается доказать, что он обрел себя в печении пирогов, а не менее талантливый пирожник оспаривает лавры сапожника. Для меня эта вода темна во облацех - я не знаю, зачем талантливый, судя по всему, палеонтолог, вместо чтоб писать учебники для детишек и поборать креационистов в той области, в которой он разбирается, "с упорством, достойным лучшего применения" чего-то там копает на чужих огородах.
Что меня раздражает в этой ситуации. То, что совершенно заслуженный авторитет Еськова как компетентного в СВОЕЙ области специалиста, тянется за ним и в те области, где он, извините, некомпетентен, где он дилетант - и ничего с этим не поделаешь, потому что профессию человек выбирает один раз вжизни, а быть специалистом везде, увы, невозможно.
Причем пока Еськов пишет о тех областях, где ты сам ни бельмеса не рубишь - кажется, что "пан має рацію" - у Еськова бойкое перо гипертимика и обаятельный публицистический стилёк, близкий нашей технической интеллигенции. Он убедителен даже не за счет логики, а за счет подмигиваний читателю и похлопывания по плечу, приглашения в круг осведомленных и _понимающих_. Ну вот, например:
""Gazeta.ru" пишет, что книга Латыниной -- это "учебник по нефтехимии, апология спецназа и признание в любви к чеченским боевикам". Насчет спецназа -- всё так; насчет нефтехимии -- не совсем так (накопить на нефтеперегонном заводе столько сероводорода, чтоб отравить им город-миллионник, никак не выйдет); а вот насчет "любви к боевикам" -- совсем не так. Просто Латынина четко следует восточной мудрости: "Вора иногда можно понять и даже простить, убийцу простить нельзя, но можно иногда понять, а вот предателя ни простить, ни понять нельзя НИКОГДА"".
Смотрите, как легко, словно по маслу, проскакивают в голову слова "насчет нефтехимии -- не совсем так (накопить на нефтеперегонном заводе столько сероводорода, чтоб отравить им город-миллионник, никак не выйдет)". Ну сами посудите - откуда мне, простому филологу (или Васе Пупкину, простому программеру, или Пете Васькину, простому манагеру) знать, сколько сероводорода можно накопить на нефтеперегонном заводе? Но фраза так гладко встроена в контекст, что мы ее заглатываем целиком, не жуя. Сиречь, не задаваясь вопросом: "а откуда это знать палеонтологу Еськову?". Мы ему просто верим, и все. Потому что хороший парень.
Иное дело, правда, когда он залезает в область _моей_ профессиональной компетенции (хоть невеликой, но все ж и в этих пределах я могу кое о чем судить). Мне вот интересно, что думают о писаниях Еськова люди, профессионально компетентные в области работы спецслужб (что о нем думают компетентные толкиенисты, я озвучивать не буду :)).
Есть знаменитое эссе Еськова под названием "Японский оксюморон".
http://fan.lib.ru/e/eskov/text_0110.shtml
Это эссе мне, если честно, напоминает знаменитую фильму "Последний самурай". То есть, все очень прикольно и мило, но те, кто знают реальную историю восстания в Сацума, просто хватаются за голову: мамма мия, ведь в реальности-то все ГОРАЗДО ИНТЕРЕСНЕЕ было, ну зачем понадобилось сочинять такую плоскую штуку?
Еськов берется вроде бы за благородное дело - опровергнуть миф о загадочной и непонятной "японской душе". Миф действительно слегонца поднавяз в зубах. Но методы мне, честно говоря, не нравятся.
Во-первых, не нравится "Трюк с канарейкой", которым Еськов избавляет себя от требования добросовестности: это у меня "типа-история", не будьте ко мне слишком стороги (хлоп одну канарейку!) - и тут же другой рукой вынимает из кармана другую канарейку: а вы знаете, вот у Шредингера изящная теория оправдалась, надо же... Лети, канареечка - и пусть наивный зритель не знает, что канарейки-то разные. "Эстетический критерий оценки не подвел: верным и вправду оказалось уравнение, а те экспериментальные данные - ошибочными... А поскольку такого рода истории в науке случались не раз и не два, я, пожалуй, поостерегся бы сходу отвергать "не лишенную изящества гипотезу Суворова" по причине ее "несоответствия множеству фактов".
Беда "типа-историй" вовсе не в том, что они лживы. Их беда в том, что они НЕДОСТАТОЧНО ИНТЕРЕСНЫ. Они и вполовину не так интересны, как правда. Еськов, сочиняя свою "типа-историю", грешит не перед фактом, если хотите, а перед остротой сюжета и занимательностью фабулы. Как авторы сценария "Последнего самурая". Я не хочу подробно останавливаться на каждом промахе - может быть, еслли времени хватит, я так и сделаю, а пока остановлюсь на том, за что зацепился глаз. Ну вот например:
И я берусь утверждать, что вся старая (до-мэйдзийская) японская литература куда более личностна, чем соответствующие ей по времени европейские тексты - ну хотя бы просто потому, что вершинами средневековой японской прозы оказалась не романистика, а эссеистика (дзуйхицу).
И тут я подпираю подбородок кулаком и думаю: а на каком основании человек, собственно, это пишет. Читал ли он "Записки из Тоса", например? А "Дневник паутинки"? А дневник Мурасаки Сикибу? А "Непрошеную повесть"? Знает ли он вообще, что лирический дневник (никки) и... ну ладно, будем для простоты называть это эссеистикой (дзуйхицу) - разные жанры? Какие критерии он берет для сравнения романистики (надо думать, "Гэндзи-моногатари" и "Хэйкэ-моногатари"?) и "эссеистики"?
Еськов ничего этого не объясняет, но "берется утверждать". Ну ладно, посмотрим, выдержит ли это утверждение проверку на прочность.
Уже который год как я с провожу среди своих знакомых тест: зачитываю отрывки из некой книжки и предлагаю угадать - когда и где это было писано? Обычная реакция - после того, как я наконец сообщаю им правильный ответ: "Быть того не может!" Для чистоты эксперимента я, конечно, опускаю в тексте имена и термины, что могут послужить слишком уж явной подсказкой; однако поскольку читатель и так уже наверняка понял - о какой стране идет речь, мы сейчас тень на плетень наводить не станем. Итак, оцените...
(далее пространная цитата из "Записок у изголовья")
Это не "галантный век" (который тут стандартно приходит на ум лицам, не читавшим прежде "Записки у изголовья"), а - десятый; и не роман, а, типа, мемуар, non-fiction. А теперь прикиньте: что такое десятый век в Европе - хоть Западной, хоть Восточной, в смысле положения женщины... (Замечу: одним из самых весомых аргументов в пользу того, что "Слово о полку Игореве" на самом деле есть литературная мистификация, считают "Плач Ярославны": княгиня получилась чрезмерно эмансипированной - под стандарт екатерининской эпохи, когда вещь реально и создана.) Ну а то, что вообще едва ли не вся проза эпохи Хэйан оказалась женской - это просто общее место. Кстати, каюсь - но сам я лишь по прочтении Сэй Сенагон понял, откуда у япониста А.Стругацкого взялись его "легкомысленные красавицы доны"...
И тут я подпираю кулаком уже не подбородок, а лоб. И несколько раз слегка о кулак стучусь. Потому что сосны поблизости нет.
Вот интересно, женщина из Новгорода, написавшая на бересте послание, полное страстных упреков возлюбленному, который ночью не пришел - она не "слишком эмансипированная" для 10 века? Может, и новгородскую берестяную грамоту подделали в екатерининское время, а?
Вообще, мне кажется, Еськов, как дитя вольнодумного и расстегнутого на все пуговицы ХХ века, слишком большое значение придает сексуальной свободе как возможности потрахаццо с кем хочешь и в любое удобное время. Очень мужской взгляд на вещи.
На самом деле свободы в отношениях дам и кавалеров эпохи Хэйан было очень мало, а обязаловки - очень много. Причем обязаловка касалась даже таких вещей, как цвет бумаги, на которой следовало писать любовное послание или выбор аромата, чтобы надушить бумагу. Действительно похоже на европейский "галантный век". И изнанка тоже была очень похожа: нищета и предельная униженность простых людей, колоссальная иерархия гордыни (столичная знать брезговала даже провинциальной знатью; назначение губернатором в провинцию было формой ссылки). Читая "записки у изголовья" братил ли внимание Еськов на тот пассаж, где изысканная дама Сэй, проезжая в своей повозке мимо крестьянок, сажающих рис, удивляется: а что это такое у них на головах? Она даже не знает, как выглядят соломенные шляпы от солнца...
Да, в раздираемой войнами и бедной почвами Европе не было материальной базы для создания столь охуенно утонченной высокой культуры, при которой предметом глубокого переживания придворной дамы становится судьба снежной горы в парке: растает к Новому году или нет.
Но мы отвлеклись... Поначалу вроде речь шла о сексуальной свободе, так? Таки да, потрахаццо можно было гораздо разнообразней, чем в европе. Но перед тем как собственно потрахаццо, следовало совершить столько ритуальных телодвижений, что старушка европе предстает во все более выгодном свете.
И кстати - еще один аспект типично мужского взгляда на вещи: не задаваться вопросом "Ну, потрахались - а дальше что?".
"А еще было так: во дворце Цуридоно император призвал к себе девушку по имени Вакаса-но го, а потом больше её не звал, и тогда она, сочинив стихотворение, отправила ему послание в стихах:
Белые жемчуга росы
На закате дня
пали на тело мое,
Но сверкали лишь краткий миг.
Таков мой удел.
Прочитав его, император соизволил заметить: "Какое искусное стихотворение!"
("Ямато-моногатари")
Вот такая вот свобода: попользовались один раз, а потом похвалили стишки. Очаровательно так, что просто слов нет.
В реальности, как это ни удивительно кажется сейчас, люди обменивались страстными письмами в стихах, даже не видя друг друга. Мужчина мог воспевать женщину, только услышав о ней. Например, муж Митицунэ-но хаха, автора "Дневника летучей паутинки", в течение всего лета, ни разу не видя своей невесты, забрасывал ее любовными стихами. Поскольку он был официальным женихом, родители требовали, чтобы она отвечала аккуратно, в стихах же. Митицунээ-но Хаха подозревает, что первое письмо от его имени написал какой-то слуга (что, по меркам времени, было, конечно же, неприлично), и поэтому за нее тоже отвечали прислужницы. Только осенью они впервые обменялись личными посланиями. А вот как Митицунэ-но хаха описывает первые месяцы своего супружества: "Я еще не привыкла к моему супругу, и только молча лила слезы, когда он навещал меня, не поверяя ему своих тревог и печалей. Все кругом сострадали мне и утешали, говоря, что он меня не покинет..." Ну и, когда она родила ребенка - он начал изменять и в конце концов бросил её. Свобода, мля...
И к вопросу о ЛИЧНОСТНОСТИ японской литературы того времени - а может ли Кироилл сказать, как было имя Сэй-Сёнагон? Сэй - родовой иероглиф Киёхара, Сёнагон - придворный титул, а вот как ЗВАЛИ дочь Киёхара-но Мотоскэ, оставившую нам "Записки у изголовья"? И заодно - как звали мать Митицунэ, написавшую "Дневник летучей паутинки"?
Продолжение - как оно все было на самом деле - следует.
Я тут уже задавалась вопросом - почему талантливый сапожник иногда пытается доказать, что он обрел себя в печении пирогов, а не менее талантливый пирожник оспаривает лавры сапожника. Для меня эта вода темна во облацех - я не знаю, зачем талантливый, судя по всему, палеонтолог, вместо чтоб писать учебники для детишек и поборать креационистов в той области, в которой он разбирается, "с упорством, достойным лучшего применения" чего-то там копает на чужих огородах.
Что меня раздражает в этой ситуации. То, что совершенно заслуженный авторитет Еськова как компетентного в СВОЕЙ области специалиста, тянется за ним и в те области, где он, извините, некомпетентен, где он дилетант - и ничего с этим не поделаешь, потому что профессию человек выбирает один раз вжизни, а быть специалистом везде, увы, невозможно.
Причем пока Еськов пишет о тех областях, где ты сам ни бельмеса не рубишь - кажется, что "пан має рацію" - у Еськова бойкое перо гипертимика и обаятельный публицистический стилёк, близкий нашей технической интеллигенции. Он убедителен даже не за счет логики, а за счет подмигиваний читателю и похлопывания по плечу, приглашения в круг осведомленных и _понимающих_. Ну вот, например:
""Gazeta.ru" пишет, что книга Латыниной -- это "учебник по нефтехимии, апология спецназа и признание в любви к чеченским боевикам". Насчет спецназа -- всё так; насчет нефтехимии -- не совсем так (накопить на нефтеперегонном заводе столько сероводорода, чтоб отравить им город-миллионник, никак не выйдет); а вот насчет "любви к боевикам" -- совсем не так. Просто Латынина четко следует восточной мудрости: "Вора иногда можно понять и даже простить, убийцу простить нельзя, но можно иногда понять, а вот предателя ни простить, ни понять нельзя НИКОГДА"".
Смотрите, как легко, словно по маслу, проскакивают в голову слова "насчет нефтехимии -- не совсем так (накопить на нефтеперегонном заводе столько сероводорода, чтоб отравить им город-миллионник, никак не выйдет)". Ну сами посудите - откуда мне, простому филологу (или Васе Пупкину, простому программеру, или Пете Васькину, простому манагеру) знать, сколько сероводорода можно накопить на нефтеперегонном заводе? Но фраза так гладко встроена в контекст, что мы ее заглатываем целиком, не жуя. Сиречь, не задаваясь вопросом: "а откуда это знать палеонтологу Еськову?". Мы ему просто верим, и все. Потому что хороший парень.
Иное дело, правда, когда он залезает в область _моей_ профессиональной компетенции (хоть невеликой, но все ж и в этих пределах я могу кое о чем судить). Мне вот интересно, что думают о писаниях Еськова люди, профессионально компетентные в области работы спецслужб (что о нем думают компетентные толкиенисты, я озвучивать не буду :)).
Есть знаменитое эссе Еськова под названием "Японский оксюморон".
http://fan.lib.ru/e/eskov/text_0110.shtml
Это эссе мне, если честно, напоминает знаменитую фильму "Последний самурай". То есть, все очень прикольно и мило, но те, кто знают реальную историю восстания в Сацума, просто хватаются за голову: мамма мия, ведь в реальности-то все ГОРАЗДО ИНТЕРЕСНЕЕ было, ну зачем понадобилось сочинять такую плоскую штуку?
Еськов берется вроде бы за благородное дело - опровергнуть миф о загадочной и непонятной "японской душе". Миф действительно слегонца поднавяз в зубах. Но методы мне, честно говоря, не нравятся.
Во-первых, не нравится "Трюк с канарейкой", которым Еськов избавляет себя от требования добросовестности: это у меня "типа-история", не будьте ко мне слишком стороги (хлоп одну канарейку!) - и тут же другой рукой вынимает из кармана другую канарейку: а вы знаете, вот у Шредингера изящная теория оправдалась, надо же... Лети, канареечка - и пусть наивный зритель не знает, что канарейки-то разные. "Эстетический критерий оценки не подвел: верным и вправду оказалось уравнение, а те экспериментальные данные - ошибочными... А поскольку такого рода истории в науке случались не раз и не два, я, пожалуй, поостерегся бы сходу отвергать "не лишенную изящества гипотезу Суворова" по причине ее "несоответствия множеству фактов".
Беда "типа-историй" вовсе не в том, что они лживы. Их беда в том, что они НЕДОСТАТОЧНО ИНТЕРЕСНЫ. Они и вполовину не так интересны, как правда. Еськов, сочиняя свою "типа-историю", грешит не перед фактом, если хотите, а перед остротой сюжета и занимательностью фабулы. Как авторы сценария "Последнего самурая". Я не хочу подробно останавливаться на каждом промахе - может быть, еслли времени хватит, я так и сделаю, а пока остановлюсь на том, за что зацепился глаз. Ну вот например:
И я берусь утверждать, что вся старая (до-мэйдзийская) японская литература куда более личностна, чем соответствующие ей по времени европейские тексты - ну хотя бы просто потому, что вершинами средневековой японской прозы оказалась не романистика, а эссеистика (дзуйхицу).
И тут я подпираю подбородок кулаком и думаю: а на каком основании человек, собственно, это пишет. Читал ли он "Записки из Тоса", например? А "Дневник паутинки"? А дневник Мурасаки Сикибу? А "Непрошеную повесть"? Знает ли он вообще, что лирический дневник (никки) и... ну ладно, будем для простоты называть это эссеистикой (дзуйхицу) - разные жанры? Какие критерии он берет для сравнения романистики (надо думать, "Гэндзи-моногатари" и "Хэйкэ-моногатари"?) и "эссеистики"?
Еськов ничего этого не объясняет, но "берется утверждать". Ну ладно, посмотрим, выдержит ли это утверждение проверку на прочность.
Уже который год как я с провожу среди своих знакомых тест: зачитываю отрывки из некой книжки и предлагаю угадать - когда и где это было писано? Обычная реакция - после того, как я наконец сообщаю им правильный ответ: "Быть того не может!" Для чистоты эксперимента я, конечно, опускаю в тексте имена и термины, что могут послужить слишком уж явной подсказкой; однако поскольку читатель и так уже наверняка понял - о какой стране идет речь, мы сейчас тень на плетень наводить не станем. Итак, оцените...
(далее пространная цитата из "Записок у изголовья")
Это не "галантный век" (который тут стандартно приходит на ум лицам, не читавшим прежде "Записки у изголовья"), а - десятый; и не роман, а, типа, мемуар, non-fiction. А теперь прикиньте: что такое десятый век в Европе - хоть Западной, хоть Восточной, в смысле положения женщины... (Замечу: одним из самых весомых аргументов в пользу того, что "Слово о полку Игореве" на самом деле есть литературная мистификация, считают "Плач Ярославны": княгиня получилась чрезмерно эмансипированной - под стандарт екатерининской эпохи, когда вещь реально и создана.) Ну а то, что вообще едва ли не вся проза эпохи Хэйан оказалась женской - это просто общее место. Кстати, каюсь - но сам я лишь по прочтении Сэй Сенагон понял, откуда у япониста А.Стругацкого взялись его "легкомысленные красавицы доны"...
И тут я подпираю кулаком уже не подбородок, а лоб. И несколько раз слегка о кулак стучусь. Потому что сосны поблизости нет.
Вот интересно, женщина из Новгорода, написавшая на бересте послание, полное страстных упреков возлюбленному, который ночью не пришел - она не "слишком эмансипированная" для 10 века? Может, и новгородскую берестяную грамоту подделали в екатерининское время, а?
Вообще, мне кажется, Еськов, как дитя вольнодумного и расстегнутого на все пуговицы ХХ века, слишком большое значение придает сексуальной свободе как возможности потрахаццо с кем хочешь и в любое удобное время. Очень мужской взгляд на вещи.
На самом деле свободы в отношениях дам и кавалеров эпохи Хэйан было очень мало, а обязаловки - очень много. Причем обязаловка касалась даже таких вещей, как цвет бумаги, на которой следовало писать любовное послание или выбор аромата, чтобы надушить бумагу. Действительно похоже на европейский "галантный век". И изнанка тоже была очень похожа: нищета и предельная униженность простых людей, колоссальная иерархия гордыни (столичная знать брезговала даже провинциальной знатью; назначение губернатором в провинцию было формой ссылки). Читая "записки у изголовья" братил ли внимание Еськов на тот пассаж, где изысканная дама Сэй, проезжая в своей повозке мимо крестьянок, сажающих рис, удивляется: а что это такое у них на головах? Она даже не знает, как выглядят соломенные шляпы от солнца...
Да, в раздираемой войнами и бедной почвами Европе не было материальной базы для создания столь охуенно утонченной высокой культуры, при которой предметом глубокого переживания придворной дамы становится судьба снежной горы в парке: растает к Новому году или нет.
Но мы отвлеклись... Поначалу вроде речь шла о сексуальной свободе, так? Таки да, потрахаццо можно было гораздо разнообразней, чем в европе. Но перед тем как собственно потрахаццо, следовало совершить столько ритуальных телодвижений, что старушка европе предстает во все более выгодном свете.
И кстати - еще один аспект типично мужского взгляда на вещи: не задаваться вопросом "Ну, потрахались - а дальше что?".
"А еще было так: во дворце Цуридоно император призвал к себе девушку по имени Вакаса-но го, а потом больше её не звал, и тогда она, сочинив стихотворение, отправила ему послание в стихах:
Белые жемчуга росы
На закате дня
пали на тело мое,
Но сверкали лишь краткий миг.
Таков мой удел.
Прочитав его, император соизволил заметить: "Какое искусное стихотворение!"
("Ямато-моногатари")
Вот такая вот свобода: попользовались один раз, а потом похвалили стишки. Очаровательно так, что просто слов нет.
В реальности, как это ни удивительно кажется сейчас, люди обменивались страстными письмами в стихах, даже не видя друг друга. Мужчина мог воспевать женщину, только услышав о ней. Например, муж Митицунэ-но хаха, автора "Дневника летучей паутинки", в течение всего лета, ни разу не видя своей невесты, забрасывал ее любовными стихами. Поскольку он был официальным женихом, родители требовали, чтобы она отвечала аккуратно, в стихах же. Митицунээ-но Хаха подозревает, что первое письмо от его имени написал какой-то слуга (что, по меркам времени, было, конечно же, неприлично), и поэтому за нее тоже отвечали прислужницы. Только осенью они впервые обменялись личными посланиями. А вот как Митицунэ-но хаха описывает первые месяцы своего супружества: "Я еще не привыкла к моему супругу, и только молча лила слезы, когда он навещал меня, не поверяя ему своих тревог и печалей. Все кругом сострадали мне и утешали, говоря, что он меня не покинет..." Ну и, когда она родила ребенка - он начал изменять и в конце концов бросил её. Свобода, мля...
И к вопросу о ЛИЧНОСТНОСТИ японской литературы того времени - а может ли Кироилл сказать, как было имя Сэй-Сёнагон? Сэй - родовой иероглиф Киёхара, Сёнагон - придворный титул, а вот как ЗВАЛИ дочь Киёхара-но Мотоскэ, оставившую нам "Записки у изголовья"? И заодно - как звали мать Митицунэ, написавшую "Дневник летучей паутинки"?
Продолжение - как оно все было на самом деле - следует.
no subject
(no subject)
(no subject)
(no subject)
Отыскался след тарасов :)
И вот
no subject
Интересно.
Получается, что для японца "Сэй-Сёнагон" звучит примерно как для русского "поручик Голицын": звание плюс фамилия, обобщенный персонаж, а не конкретное лицо?
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
no subject
Я, конечно, могу ошибаться, но сдается мне, что под "личностностью" здесь имеется в виду не возможноть точно назвать индивида по ФИО, а возможность ознакомиться с переживаниями оного индивида, его личностью в том смысле, какой в это слово вкладывается в психологии.
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
(no subject)
Земля-пустыня
Красивая, а самое главное - понятная. Прочитав эту книгу, я по-другому стал относится
к древней Японии.