![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Лонгин
Действие 2
Трое солдат сидят на земле и играют в кости. Издалека доносится женский плач, время от времени слышны стоны.
Гай (трясет кости): Ну, же Меркурий! Я что, мало приносил тебе жертв! Пошли же мне шестерочку, шестерочку, шестерочку….
Бросает кости. Разочарованно хлопает себя ладонью по бедру.
Максимус: «Шестерочку, шестерочку»… Ты не Меркурию жертвы приносил, а Бахусу. В храме я тебя ни разу не видал, все больше в кабаке.
Бросает кости. Двое партнеров по игре тихим «О-о!» выражают свою капитуляцию. Максимус берет окровавленный хитон и по-хозяйски складывает.
Гай: Да ладно. Не очень-то и нужна эта тряпка. И в кровище вся…
Максимус (смеется): Что, зелен виноград? Хитон-то хороший, цельнотканый – а кровищу и отстирать можно.
Кратон: А знаете, какая жертва Меркурию больше всего угодна?
Гай: Ну?
Кратон: Белый воробей или ворона! Вот, если перед гермой принести в жертву белого воробья или ворону, а потом их кровью помазать себе ладони и лоб, то потом уж удача тебя не оставит. Я знал одного парня, который так сделал – он родом из Севастии, мы с ним в третьей манипуле вместе служили. Так он удачливый был – прямо не могу. В кости с ним хоть не садись, всю манипулу обыгрывал. Он-то мне этот секрет и открыл.
Гай: Так он, небось, жульничал!
Кратон: Вестимо, жульничал! А для этого знаешь, какая удача нужна?
Максимус: Человеку, который способен изловить белого воробья или ворону, Меркурий и так покровительствует от рождения. Нужно родиться в тот день и час, когда Меркурий сильнее всего на небе. Этого жертвами не добиться – тут решают боги. Знаете, как один мужик написал: «Раб может выйти в цари, пленник – дождаться триумфа; только счастливец такой редкостней белой вороны».
Гай. Кстати, о царях. (Понижает голос) Вы видите, чего с нашим сотником творится, с той самой минуты, как мы подвесили Царя Иудейского?
Максимус: Да, дела. Если бы я не знал Лонгина, я б решил, что он напился.
Кратон: Он на службе даже разбавленного не пьет.
Гай: А я бы выпил. Живот сводит, как будто перед боем… Словно надвигается что-то…
Максимус: Это просто погода. Небо затянуло тучами, с юга хамсин ползет. Проклятая страна…
Кратон: Что Он закричал, Максимус? Ты вроде немножко понимаешь по-еврейски.
Максимус: «Боже мой, Боже, зачем Ты меня оставил!»
Кратон: Сотник правильно сказал: этот человек был праведник. Другие-то все больше матерятся, мало кто взывает к богам.
Гай: А боги не покарают нас за то, что мы распяли Праведника? Посмотри, как темно в небесах – может, это знак?
Максимус: Если и знак, то не для нас. Кто мы? Солдаты. Зубы и когти Кесаря. Нам отдают приказ – мы выполняем, и с нас спроса нет. Мы так же невиновны, как... вот это копье!
Входит Лонгин. В его руках копье.
Лонгин: Темнеет. Пора завершить казнь. Пойдите к крестам и прервите страдания тех, кто еще жив.
Гай: В смысле?
Лонгин: Галилеянин умер. Я проверял, из раны потекла вода – значит, Он мертв. Перебейте голени разбойникам. После этого вы свободны – за трупами придут служители Геенны…
Максимус: Слушаемся!
Солдаты собирают кости, поделенную одежду Иисуса – и уходят. Издалека слышны удары, короткие вскрики, женский плач. Лонгин действительно похож на пьяного. Он тяжело опирается на копье, прислушиваясь к этим звукам – как будто ему трудно стоять на ногах.
Лонгин:
День страшный окончен. Рыдает Фрейя
Над телом сына, и волосы рвет.
Незрячий Хёд, коварной рукою
Злобного Локи хитро направленный,
Копьем из омелы, черенком зачарованным,
Прекрасному Бальдру ребра пробил,
И мир померк. Мертва Красота,
и Сила слагает костер погребальный,
И шепчет Вотан, отец богов:
Где бог, который вернет мне сына?
Но тщетны мольбы: такого Бога
На свете нет. Все слабее цепь,
Которой Фенрис клыкастый скован,
И волки в небе за солнцем гонятся,
И черви точат земное чрево.
И я сжимаю копье кровавое,
Как Хёд слепой, чью руку направил
Злокозненный Локи. Вода и кровь
Из раны рдяной мне в руки хлынули,
И мир померк... Я всего лишь сотник.
Не прокуратор. Я не могу
Омыть так просто ладони липкие.
Виновен я. Вот этой рукою
Убиты правда, любовь и совесть.
Приказ есть приказ. И грех есть грех.
И смерть есть смерть. Бессилен Вотан
Отнять у ада Бальдра Прекрасного –
Чего же я, несчастный, требую?
Кем был Он мне? Я и дня не знал Его.
Один лишь взгляд – да слово прощения.
«Отец, прости их – они не ведают,
Что творят!» Святая истина.
Хёд слеп как крот, и копье не видит,
Куда вонзается. Теперь я знаю.
Прозрел безглазый. Прозрел – и видит,
Что он виновен.
Входит Мария Магдалина, Мария Иаковлева и Саломея.
Мария Иаковлева: Солдатик! Добрый солдатик, прошу тебя, позволь нам снять и похоронить его.
Лонгин молчит. Саломея истолковывает его молчание по-своему.
Саломея: Ему, видать, деньги нужны. Ни жалости у этих язычников нет, ни совести. Я прихватила с собой немного – купить масла для погребения. Дай ему.
Мария Иаковлева (берет у нее деньги): Солдатик, если тебе серебро нужно – то возьми десять сиклей. Больше у нас нет.
Лонгин: Что за счастливый день – все мне предлагают взятку. Ты знаешь Мириам из Магдалы, женщина?
Мария (выступает вперед): Я здесь.
Лонгин: Ты была права. Еще ночь не пришла – а я уже нуждаюсь в прощении.
Мария: Он простил тебя.
Лонгин: Я знаю, но от этого не легче. Кем Он был? Почему я сейчас чувствую себя как убийца Бальдра?
Мария: Кого?
Лонгин: Бальдр Прекрасный, сын Вотана, отца богов. Он был так прекрасен и телом, и душой, что все создания в мире – даже деревья и камни – согласились не причинять ему вреда, когда его мать, Фрейя, попросила их. Она забыла попросить лишь омелу – маленькое, слабое растеньице.
Саломея: Не говори с язычником, Мириам. Не слушай его нечестивых россказней.
Лонгин: Локи, бог огня и лжи, заколдовал омелу, сделав ее твердой, изготовил из нее копье и вложил его в руку слепого Хёда, бога удачи. Тот бросил копье – и Бальдр умер. Ответь мне, Мириам – почему с того часа, как умер твой Учитель, мне кажется, что в мире уже никогда не будет весны? Неужели Он и вправду сын бога?
Мария: После того, как мы похороним Его, после Пасхи – приходи вон туда, к Его могиле. Я расскажу тебе, кем Он был.
Мария Иаковлева: Да ты с ума сошла. Он же язычник!
Лонгин: Я приду. Забирайте тело.
Трое солдат сидят на земле и играют в кости. Издалека доносится женский плач, время от времени слышны стоны.
Гай (трясет кости): Ну, же Меркурий! Я что, мало приносил тебе жертв! Пошли же мне шестерочку, шестерочку, шестерочку….
Бросает кости. Разочарованно хлопает себя ладонью по бедру.
Максимус: «Шестерочку, шестерочку»… Ты не Меркурию жертвы приносил, а Бахусу. В храме я тебя ни разу не видал, все больше в кабаке.
Бросает кости. Двое партнеров по игре тихим «О-о!» выражают свою капитуляцию. Максимус берет окровавленный хитон и по-хозяйски складывает.
Гай: Да ладно. Не очень-то и нужна эта тряпка. И в кровище вся…
Максимус (смеется): Что, зелен виноград? Хитон-то хороший, цельнотканый – а кровищу и отстирать можно.
Кратон: А знаете, какая жертва Меркурию больше всего угодна?
Гай: Ну?
Кратон: Белый воробей или ворона! Вот, если перед гермой принести в жертву белого воробья или ворону, а потом их кровью помазать себе ладони и лоб, то потом уж удача тебя не оставит. Я знал одного парня, который так сделал – он родом из Севастии, мы с ним в третьей манипуле вместе служили. Так он удачливый был – прямо не могу. В кости с ним хоть не садись, всю манипулу обыгрывал. Он-то мне этот секрет и открыл.
Гай: Так он, небось, жульничал!
Кратон: Вестимо, жульничал! А для этого знаешь, какая удача нужна?
Максимус: Человеку, который способен изловить белого воробья или ворону, Меркурий и так покровительствует от рождения. Нужно родиться в тот день и час, когда Меркурий сильнее всего на небе. Этого жертвами не добиться – тут решают боги. Знаете, как один мужик написал: «Раб может выйти в цари, пленник – дождаться триумфа; только счастливец такой редкостней белой вороны».
Гай. Кстати, о царях. (Понижает голос) Вы видите, чего с нашим сотником творится, с той самой минуты, как мы подвесили Царя Иудейского?
Максимус: Да, дела. Если бы я не знал Лонгина, я б решил, что он напился.
Кратон: Он на службе даже разбавленного не пьет.
Гай: А я бы выпил. Живот сводит, как будто перед боем… Словно надвигается что-то…
Максимус: Это просто погода. Небо затянуло тучами, с юга хамсин ползет. Проклятая страна…
Кратон: Что Он закричал, Максимус? Ты вроде немножко понимаешь по-еврейски.
Максимус: «Боже мой, Боже, зачем Ты меня оставил!»
Кратон: Сотник правильно сказал: этот человек был праведник. Другие-то все больше матерятся, мало кто взывает к богам.
Гай: А боги не покарают нас за то, что мы распяли Праведника? Посмотри, как темно в небесах – может, это знак?
Максимус: Если и знак, то не для нас. Кто мы? Солдаты. Зубы и когти Кесаря. Нам отдают приказ – мы выполняем, и с нас спроса нет. Мы так же невиновны, как... вот это копье!
Входит Лонгин. В его руках копье.
Лонгин: Темнеет. Пора завершить казнь. Пойдите к крестам и прервите страдания тех, кто еще жив.
Гай: В смысле?
Лонгин: Галилеянин умер. Я проверял, из раны потекла вода – значит, Он мертв. Перебейте голени разбойникам. После этого вы свободны – за трупами придут служители Геенны…
Максимус: Слушаемся!
Солдаты собирают кости, поделенную одежду Иисуса – и уходят. Издалека слышны удары, короткие вскрики, женский плач. Лонгин действительно похож на пьяного. Он тяжело опирается на копье, прислушиваясь к этим звукам – как будто ему трудно стоять на ногах.
Лонгин:
День страшный окончен. Рыдает Фрейя
Над телом сына, и волосы рвет.
Незрячий Хёд, коварной рукою
Злобного Локи хитро направленный,
Копьем из омелы, черенком зачарованным,
Прекрасному Бальдру ребра пробил,
И мир померк. Мертва Красота,
и Сила слагает костер погребальный,
И шепчет Вотан, отец богов:
Где бог, который вернет мне сына?
Но тщетны мольбы: такого Бога
На свете нет. Все слабее цепь,
Которой Фенрис клыкастый скован,
И волки в небе за солнцем гонятся,
И черви точат земное чрево.
И я сжимаю копье кровавое,
Как Хёд слепой, чью руку направил
Злокозненный Локи. Вода и кровь
Из раны рдяной мне в руки хлынули,
И мир померк... Я всего лишь сотник.
Не прокуратор. Я не могу
Омыть так просто ладони липкие.
Виновен я. Вот этой рукою
Убиты правда, любовь и совесть.
Приказ есть приказ. И грех есть грех.
И смерть есть смерть. Бессилен Вотан
Отнять у ада Бальдра Прекрасного –
Чего же я, несчастный, требую?
Кем был Он мне? Я и дня не знал Его.
Один лишь взгляд – да слово прощения.
«Отец, прости их – они не ведают,
Что творят!» Святая истина.
Хёд слеп как крот, и копье не видит,
Куда вонзается. Теперь я знаю.
Прозрел безглазый. Прозрел – и видит,
Что он виновен.
Входит Мария Магдалина, Мария Иаковлева и Саломея.
Мария Иаковлева: Солдатик! Добрый солдатик, прошу тебя, позволь нам снять и похоронить его.
Лонгин молчит. Саломея истолковывает его молчание по-своему.
Саломея: Ему, видать, деньги нужны. Ни жалости у этих язычников нет, ни совести. Я прихватила с собой немного – купить масла для погребения. Дай ему.
Мария Иаковлева (берет у нее деньги): Солдатик, если тебе серебро нужно – то возьми десять сиклей. Больше у нас нет.
Лонгин: Что за счастливый день – все мне предлагают взятку. Ты знаешь Мириам из Магдалы, женщина?
Мария (выступает вперед): Я здесь.
Лонгин: Ты была права. Еще ночь не пришла – а я уже нуждаюсь в прощении.
Мария: Он простил тебя.
Лонгин: Я знаю, но от этого не легче. Кем Он был? Почему я сейчас чувствую себя как убийца Бальдра?
Мария: Кого?
Лонгин: Бальдр Прекрасный, сын Вотана, отца богов. Он был так прекрасен и телом, и душой, что все создания в мире – даже деревья и камни – согласились не причинять ему вреда, когда его мать, Фрейя, попросила их. Она забыла попросить лишь омелу – маленькое, слабое растеньице.
Саломея: Не говори с язычником, Мириам. Не слушай его нечестивых россказней.
Лонгин: Локи, бог огня и лжи, заколдовал омелу, сделав ее твердой, изготовил из нее копье и вложил его в руку слепого Хёда, бога удачи. Тот бросил копье – и Бальдр умер. Ответь мне, Мириам – почему с того часа, как умер твой Учитель, мне кажется, что в мире уже никогда не будет весны? Неужели Он и вправду сын бога?
Мария: После того, как мы похороним Его, после Пасхи – приходи вон туда, к Его могиле. Я расскажу тебе, кем Он был.
Мария Иаковлева: Да ты с ума сошла. Он же язычник!
Лонгин: Я приду. Забирайте тело.
Re: Сильно
2. Это правильно. Но по сравнению с тобой Гибсон в одном щекотливом вопросе, да не будет он назван - ягненок, а его пинали долго (и продолжают).
Желаю вдохновения на дописывание финала. Чтоб вышло, как минимум, не хуже.