![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Фанфиг. Дело движется к не то чтобы счастливому финалу...
Калитку в боковой стене аббатства Ричард нашел легко. Его уже ждали. Мать Моника с прошлого года немного поправилась. Маленькие глазки аббатисы были печальными и напуганными. Что ее тревожит? Прошлые погромы или будущая война?
— Вы помните дорогу, герцог?
— Да, мать Моника. У вас — беда?
— У нас всех беда, — вздохнула женщина, — и нет этой беде предела, как нет его закатному морю. Вас ждут, герцог. Поспешите.
Дик кивнул и нырнул в проход меж стеной и кустарником. Неподалеку косили сено, горьковато-сладкий аромат вянущей, разогретой солнцем травы дразнил и навевал совершенно неуместные мысли. Ажурные тени акаций плясали по обложенным беленым кирпичом скромным клумбам, простым деревянным скамейкам, оставленной садовником лейке. Прошлый раз тоже было солнечно… Прошлый раз в руках Катарины Ариго была ветка акации, на этот раз тонкие пальцы мяли голубой расшитый серебром шарф. Королева улыбнулась Дику, но ее личико было бледным и осунувшимся. — Ваше Величество хотели меня видеть? Я здесь. — Дик поклонился как мог изысканно. Ну почему он вчера не постучал? Дурак… Дурак и подлец!
— Я всегда рада Окделлам… — Голубые глаза окружали темные круги. Которую же ночь она не спит? Неужели с самих празднеств, будь они прокляты!
— Моя жизнь принадлежит Вашему Величеству. Королева покачала головой:
— Нет, Дикон, твоя жизнь принадлежит Талигойе. Да и моя тоже.
— Ваше Величество…
— Ты не хочешь больше называть меня Катари? — Голосок женщины предательски дрогнул. — Я понимаю… После того, что ты видел…
— Я… Я ненавижу себя за то, что сделал.
— Ты ничего не сделал, — Катарина присела на краешек скамьи, все еще комкая шарф, — я… я позвала тебя чтобы…
Она замолчала, закусив губу, перистые тени плясали по скромному голубому платью, расписывая его странными ускользающими узорами.
— Вы… Ты обещала помочь моей сестре, — почти прошептал Дик, не зная, что лучше — ждать, когда она заговорит, или попытаться продолжать разговор, — спасибо… Айри будет так рада.
— Рада? Разве можно радоваться этому городу, этим людям? Оллария проклята, Ричард! И мы вместе с ней… Здесь живет зло, неужели ты его не слышишь?
О чем она? Ричард с ужасом смотрел на хрупкую женщину с испуганными глазами. Святой Алан, в каком же кошмаре она живет!
Сам Дик столицы уже не боялся, наоборот… Именно сейчас, глядя на свою королеву, юноша понял, что любит этот суматошный и шумный город с его фонтанами, башнями, мостами, пестрой толпой, смехом, слезами, криками. Как же это вышло? Как случилось, что он стал чужим в Надоре и своим в Олларии?
— Эрнани думал, что оставил проклятье в Гальтаре, — грустно сказала Катари, — а оно ехало с ним в одном седле. Марагонец захватил Талигойю и получил вместе с короной древний ужас. Ужас и ненависть… Они уродуют все, от святых икон до человеческих лиц. Франциск перестроил дворец, но они все равно там…
— Кто? — Больше всего на свете Ричарду хотелось обнять дрожащую женщину за худенькие плечи, утешить, успокоить, увезти из ненавистного и чужого города, но дрожащая женщина была королевой Талига, а он всего лишь оруженосцем маршала. Неужели Рокэ не видит, что творится с Катари?
— Кто? — переспросила Катари. — Все они… Эрнани Ракан, маршал Придд, Рамиро Алва, святой Алан.. — Они — здесь, и они не уйдут, пока не заберут нас в Закат, Мы скованы старой бедой, как гребцы на галерах… Сколько же здесь зла, Дикон! Во дворце, в старых аббатствах, в Багерлее… Ричард, что-то надвигается… Это не война, а нечто большее. Нам всем конец!
— Вы... – Дик сглотнул. – Ты... тоже что-то чувствуешь?
— "Тоже" – эхом отозвалась Катари. – Конечно. Как же иначе. Ты – Повелитель. С тобой говорят стихии, ты не можешь оставаться глух к ним. Эгмонт... Прости - твой отец... не был глух. Ты с ним одно лицо, я… Я не знаю, что будет со мной через десять лет.
— Через десять? — переспросил Дик. Разговор принял странный оборот.
— Через десять лет тебе исполнится двадцать восемь, — королева попыталась засмеяться, — а мужчину в двадцать восемь не отличить от мужчины, которому тридцать два… Я встретила герцога Эгмонта в день своей свадьбы, ему исполнилось тридцать два, мне — восемнадцать. Я первый раз была в Олларии, мне все было в диковинку… Невесту короля встречало множество дворян, — Катари помолчала, — какой же наивной и глупенькой я была! Я готовилась принести себя в жертву Талигойе, а сама надеялась полюбить своего мужа. В конце концов король был еще не стар, его никто не называл ни злым, ни уродливым. Создатель, зачем я это рассказываю, но… Но иногда устаешь молчать.
Дик мысленно завыл. Любого другого он оборвал бы на полуслове, но Катари... она ни в чем не виновата. Она тоже слепила своего идола – но даже если и мучит им Дика, то невольно. Если он ее не выслушает – то кто? Дорак, что ли?
— Говори, - сказал он, теребя завязанный четырьмя узлами платок. – Я слушаю.
— Я вижу, — Катарина вздохнула и прикусила губу, — я начала рассказывать и… и совсем запуталась.
— Ты… Ты увидела отца во время свадебной процессии, — пришел на помощь Дик.
— Да… Не знаю, что на меня нашло, но я решила, что он — король. Никогда в жизни я не была так счастлива, как в эти несколько минут. Мы подъезжали… Сначала я увидела пеструю полосу, потом она распалась на фигурки, они росли, росли, росли… — королева всхлипнула, но справилась с собой и мужественно закончила: — Потом я стала различать лица. Я не знала, где Придд, где Эпинэ, где Алва. Я просто смотрела, мне было любопытно и страшно… Ты понимаешь?
Дик кивнул, но Катари вряд ли заметила. Теперь она говорила очень быстро, словно боясь, что ее остановят. На Дика она не смотрела.
— Там был высокий человек, — тонкие пальцы с силой рванули шарф, шелк наконец не выдержал, но Катари не замечала, что делали ее руки, она продолжала говорить, лихорадочно глотая слова, путаясь, сбиваясь. Дик понимал не все, но перебить было невозможно. — Он был со всеми, но казалось, что он совсем один. И я решила, что это король… Я как-то сразу поняла, что короли или безумны, или одиноки. Я придумала фразу, с которой к нему обращусь.
«Ваше Величество, — хотела сказать я, — вы так похожи на святого Алана! » Представь, я забыла и то, что святой Алан был при жизни Повелителем Скал, и то, что он не был олларианским святым. Святая Октавия, я была таким ребенком! Мне, конечно, объяснили, что надо притворяться олларианкой, но у меня все вылетело из головы. Я видела только святого Алана… Он вышел вперед… Я так обрадовалась, Дикон, так обрадовалась… Король подал руку невесте и спросил меня, не устала ли я в дороге. Я ответила «О нет» и сказала, что он… он похож на Алана. «Он мой предок», — сказал король. Но я и тогда ничего не поняла и назвала его Ваше Величество. «Вы ошиблись, — ответил мой святой, — Его Величество ждет свою невесту во дворце, а я — герцог Окделл». И тогда я поняла, что сейчас умру, но пришлось идти, делать реверансы, подниматься по лестнице. Эгмонт Окделл вел меня… Вел к другому! Жирному, бледному, пустому… Никакому!
Обрывки шарфа полетели на землю. Королева вскочила, споткнулась, но удержалась на ногах и, прихрамывая, прямо по клумбам побежала к дальним кустам. Дик, слегка замешкавшись, бросился за ней, топча отцветающие гиацинты. Катари он догнал у зеленой изгороди, женщина прятала лицо в яркой зелени, беспокойные руки крутили молодую ветку.
— Катари, — неуверенно позвал Дик, отчаянно боясь сказать или сделать что-то не так, — Катари… Не надо!
— Я знаю, что не надо, — она обернулась, губы были искусаны в кровь, — я не заплачу. Я не должна плакать и не буду… Это от того, что ты похож… Прости…
— Катари, - сказал он. – Катари, послушай теперь ты. Я... ни в чем не хочу тебя обманывать. И не могу. Это выше моих сил. Да, лицо мне досталось от отца. Но я думал... Я надеялся, что кто-нибудь... что ты... сможешь заглянуть глубже. Я любил его. Он был самый лучший. Почти как Создатель. Потом он ушел. Потом я узнал, что он мертв. И что о нем говорят как о предателе. Изменнике. О моем отце, самом честном человеке. Но и это еще не все. Тех, кто называл его изменником, я мог просто не слушать. Я и не слушал. Они были чужие, они были солдаты, я их ненавидел. Хуже было с теми, кого я любил. Они тоже говорили об отце – но постепенно подменяли его, понимаешь? Тот, о ком они говорили – это был не мой отец, не тот, кого я помню. Это был какой-то сверкающий ангел, холодный и чужой. Я не мог его любить. Настоящий отец... они подменяли его день за днем – этим, чужим. А он уже ничего не мог сделать, мертвый. И я не мог. Я был просто маленький мальчик. Тот герцог Эгмонт, которого ты полюбила... все хотят, чтобы я им был. Все, кроме меня. Я хочу быть Ричардом Окделлом. Хочу, чтобы меня любили... или ненавидели... за то, что есть я. Что я делаю. Люби... – он поперхнулся воздухом – или ненавидь Ричарда. Эгмонта здесь нет.
— Дикон…
— Ваше… Катари, я могу помочь?
— Ты уже помог… Дикон, я придумала про твою сестру. Мне нужен был повод… Граф Васспард — честный человек. Я хочу думать, что честный, но вдруг письмо кто-нибудь увидит, кто-то чужой… Значит, твоя сестра хочет в столицу?
— Да, очень…
— Я приглашу ее. При дворе бывают порядочные люди… Если есть справедливость, дети Эгмонта Окделла должны быть счастливы. Должен же быть счастлив на этой земле хоть кто-то! Ричард, дай тебе Создатель любить и быть любимым…
Он уже любит и будет любить вечно, но не скажет, даже если его будут убивать.
— Катари… Я знаю, эр Рокэ может быть злым, но он… Он тебя тоже любит, клянусь…
— Тоже! — Дик не понял, смеется она или плачет. — Создатель, «тоже! ». Это человек — мое проклятье, Дикон! Мой ужас… И я сама во всем виновата, я, и никто другой!
— Ты… Ты его не любишь?
Зачем он спрашивает? Он же видел их вместе, видел, как она на него смотрела в день возвращения… Катари обижена, испугана, устала. Она сама не понимает, что говорит!
— Ты не представляешь, как глупы женщины, — Катари отпустила ветку и повернулась к Дику лицом. — Они готовы меня убить потому, что Ворон спит со мной, а не с ними. Дурочки, лучше бы они возненавидели его, тогда бы живо оказались на четвереньках с задранной юбкой. Он пьет чужое бессилие и чужую ненависть, как свою любимую «Черную кровь». Ворону все равно, мужчина ли, женщина ли, лишь бы унизить. Он никогда не свяжется с тем, кто его любит, а такие есть… Мы ненавидим друг друга, Ричард Окделл, но я прикована к этому человеку. И я… я виновата перед ним и перед Талигойей! Если бы я умела лгать, все было бы иначе…
— Катари!
— Слушай, если хочешь знать правду обо мне и человеке, которому ты достался. Потому что больше тебе никто ее не скажет. Даже я! Вечером я буду себя проклинать за эту правду… Если хочешь жить спокойно, уйди… Нет, просто уйди…
— Я не уйду!
— Не бойся, я не убью себя. У меня трое детей и братья в тюрьме… Я не стану расчищать дорогу Дораку… Аспид спит и видит женить короля на «навознице» или фельпской купчихе, но королева Талигойи — я! И я буду сражаться, если больше некому… Иди домой, Ричард, не бойся за меня…
— Нет, — Дик, сам не понимая, что делает, схватил королеву за плечи, — я не уйду.
— Я тебя предупредила, — голос Катари звучал устало, — но ты сын Эгмонта, этим все сказано… Фердинанд не мужчина, Дикон. Они его лечили… Ты не представляешь, каким ужасом были мои брачные ночи. Ты рассказывал про Беатрису Борраску, я вспоминала себя… Фердинанду помогали сначала два лекаря, потом четыре. Я… Я закрывала глаза и терпела. Меня выдали за Оллара ради мира и наследника. Не было ни того, ни другого… И тогда Дорак решил отдать меня герцогу Алве. Я согласилась… Я согласилась бы и на Леворукого, чтобы прекратить ночные пытки.
Я Ворону не нравилась, о чем он мне и сказал… Если бы я догадалась броситься ему на шею, я бы теперь была свободна, но я посмела показать ему, первому красавцу Талига, что он мне нужен не больше, чем я ему. Этого было достаточно. Он принялся меня объезжать… Как лошадь! Но я не кобыла, — глаза Катари яростно блеснули, — на гербе Ариго леопард, а я — Ариго! Кровный вассал Повелителей Молний! Я боролась, Дикон… Но чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее он меня держит… Наша с ним война убила то хорошее, что в нем было, а оно было… Оно есть даже теперь, но все меньше и меньше…
Если бы я могла солгать, что люблю его, Рокэ тут же меня бы бросил, но у меня не выходит… Я пытаюсь, но… Создатель, кто сказал, что нельзя скрыть любовь?! Это отвращение нельзя скрыть…
Отвращение? Дик вспомнил бакранку с распущенными волосами. Алва сумел обиходить немытую горянку так, что наутро она протягивала к нему руки. И он – был груб с королевой?
Катарина тряхнула головой. Шпильки не выдержали, сверкающая пепельная волна накрыла дрожащие плечи женщины.
— Однажды он взял меня на рабочем столе кансилльера, даже не отцепив шпаги. Когда вошел эр Август, я с задранной юбкой лежала на бумагах, — Катарина подхватила оставленную садовником лейку и высоко подняла, пытаясь поймать ртом воду, но лейка оказалась пустой, — кансилльер попытался закрыть дверь, совсем, как ты… Алва остановил его и принялся обсуждать потребности своей армии. Он просил восемь тысяч на сапоги для горных стрелков, я это запомнила на всю жизнь. Август обещал — он дал бы больше, только бы прервать пытку. Когда кансилльер вышел, Ворон довел дело до конца. Моя младшая дочь — память об этих сапогах.
— Кансилльер... спокойно смотрел и не врезал ему по голове? – не своим голосом спросил Дик.
"Эй, ты ведь тоже не врезал, - хихикнул внутренний голос. И Дик тут же возразил: то, что видел я, не походило на насилие. Со мной никто не говорил о сапогах".
Катари только моргнула на его вопрос – и продолжала:
— Теперь он собирается снова «набить мне брюхо». Именно так он и выражается, — королева с ненавистью посмотрела на нежно-голубые сборки, расходящиеся из-под бархатного пояска. — Рокэ мало троих бастардов. Дети для него не дороже щенят, но ему смешно, когда во мне, талигойской эрэа и его королеве, зреет его семя, семя Рамиро-Предателя. Когда я становлюсь уродливой и неповоротливой, как бочка, ему смешно вдвойне и втройне. О, этот человек умеет мстить! Он уже показал тебе мою «жалкую грудь». Когда я забеременею, он найдет повод каждую неделю показывать тебе мой живот и объяснять, как я похожа на корову или свинью…
— Он не говорил про "жалкую грудь", - мир снова натягивался, натягивался, как барабанная шкура, готовый лопнуть и впустить откуда-то извне пьянящий ветер безумия. О, нет! – взмолился Дик неизвестно кому. Только не сейчас.
Голос, свой собственный голос, был гулким и низким, как из бочки.
— Не самые спелые яблоки во всем Талиге, так он сказал.
Она остановилась, словно ее облили ледяной водой, ярость, превратившая королеву в разъяренную пантеру, погасла, перед Диком стояла невероятно одинокая женщина с искусанными в кровь губами.
— Прости меня, Дикон, — голос Катари дрожал, — прости… Я сошла с ума. Рокэ не так уж и плох… Тогда, в день святого Фабиана… Я не могла видеть, как унижают сына Эгмонта… Я попросила… Он ведь с тобой хорошо обращается?..
— Ты его просила?
Она молча кивнула:
— Только не говори кансилльеру… Пожалуйста. Он так расстроился…
"Парнишку хотели убить..." – почему-то прозвенело в голове. Пленка делалась все туже и тоньше, тихий звон напряжения вонзался в легкие.
"Она лжет", - прозвенело из-за перепонки. – "Она не знает, что ты знаешь, что гонец был фальшивкой. Все было подстроено, и лишь ради того, чтобы ты увидел эту грудь в руке Алвы..."
Ричард взял ее руки в свои, тонкие пальцы были ледяными, еще немного — и она упадет. Эта ложь давалась ей нелегко. Может, ей и в самом деле не хотелось убивать сына Эгмонта. А ведь это была попытка убийства – двойного. Тот, кто подстроил сцену в будуаре, знал, что Дик в гневе способен на что угодно. И что Алва не будет готов к обороне. И точно так же звенела, подрагивая, перепонка между мирами – но Алва догадался сначала дать оруженосцу флягу, а потом спровадить его к Марианне. С ее спелыми и сладкими яблоками.
— Катари, - сказал он тихо. – Я... мне можно... говорить всё, - он не высказался яснее. – Ты можешь полагаться на меня... даже больше, чем на отца. Если я чему-то и научился у Ворона – так это использовать любой шанс и любые средства. Ты знаешь, как я убил на дуэли своего первого противника? Зарядил дробью пистолет. Ты ошибаешься на мой счет – я не человек Чести. Я пойду на подлость ради тех, кого люблю. Буд защищать их не только ценой жизни – но и доброго имени, уважения, всего. Я не дам тебя погубить никому – пусть мне для этого придется бить в спину, лгать, идти на подкуп или кражу. Ты... конечно же, не сможешь... даровать такому человеку... свою дружбу. Я и не прошу. Недостоин. Но если тебе будет плохо – дай мне знать. Я увезу тебя. Украду у Ворона, у всех. Обворую его казну, зарежу во сне его самого – мне плевать на любые клятвы, на всю эту шелуху. Ворон плюет – и побеждает. Смотри на меня... как на свою собаку. Собаки ничего не знают о чести – они просто верны своим господам. Моя госпожа – ты.
Не клевещи на себя, - Катари закрыла глаза, ресницы слиплись от слез. – Ты сам не понимаешь, что говоришь. Ты просто слишком молод... и слишком близок к Ворону. Тебе кажется, что мерзавцем быть легко – но это не так. Даже Рокэ не в одночасье стал таким, какой он теперь. И я никогда, никогда не приму никакого спасения ценой погибели твоей бессмертной души, Ричард Окделл. Если ты хоть сколько-нибудь меня... уважаешь... ты должен это понимать.
— Прости, - Дик упал на колено, не отпуская ее ладонь. Пусть лжет, пусть лжет еще, пусть вынет всю душу – только бы не отнимала руку, держала вот так, будто он – Рокэ. – Я болван.
"А еще мерзавец. Ты сама не понимаешь, сколько правды в том, что я сейчас сказал. И что я сейчас сделал. Я и сам боюсь понимать..."
— Иди, - Катарина отстранилась. – Мы здесь уже непозволительно долго. Не бойся, Дикон. Я... на самом деле я потрясена твоей жертвой. Многие обещали отдать за меня жизнь. Ты пообещал отдать то, что дороже. Я не могу принять такой дар – но способна его оценить. Мне тоже пришлось расстаться с честью.
— Твоя честь – в моих глазах, - Дик выпрямился. – Что бы ты ни сделала.
no subject
Интересно, чем все закончится в таком раскладе. Меня всегда интересовало, почему Дик при прогонке этого рассказа (ну, допустим, в момент рассказа он мог быть шокирован и не заметить) не задался вопросом - а чего же эр Штанцлер разговаривал с Алвой во время истории "на столе"?
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Посему хочу.