Фанфиг

[morreth]

(...)

Ночь Октавианского погрома

 

— Дор Рикардо!.. Дор Рикардо… Проснитесь!

Ричард открыл глаза и увидел Хуана. Святой Алан, это всего-навсего сон… Радость от исчезновения кошмара стремительно сменилась тревогой. Появление слуги в спальне среди ночи не могло означать ничего хорошего. 

— В чем дело, Хуан?

— Лигисты, — тихо сказал кэналлиец, — около полусотни у ворот и столько же со стороны Дакарского проезда с факелами.

— Они что-то хотят?

— Пока нет.

— Я сейчас встану. Гости спят?

— Они у себя, я их не беспокоил.

— Хорошо, — спокойно сказал Дик, хотя ничего хорошего не было.

Неужели черноленточники пронюхали, где Оноре? А почему бы и нет? Дорак знает все! У Преосвященного в Олларии друзей нет, куда ему бежать? К кому? Преосвященного видели с оруженосцем Ворона, но самого Алвы в городе нет. Значит, оруженосец может спрятать беглецов в доме своего эра. Он не скрываясь подошел к епископу после диспута, это видели все. Да, скорее всего, так и есть — лигисты не знают, но подозревают. Что же делать?

(...)

Хуан и трое слуг сидели в прихожей. Они были совершенно одеты. Рядом стояло десятка полтора мушкетов, а на скамье тускло блестели пистолеты.

— Мы их зарядили, дор Рикардо, — просто сказал Хуан, — на всякий случай. В дом Рокэ Алвы без его разрешения не войдет никто!

— Хуан, — Ричард не смог скрыть облегчения, — вы будете защищаться?

— Если потребуется. Но я бы послал слугу в казармы, Антонио готов…

— Пусть идет!

И как он сам не догадался? Надо позвать Килеана.

Стройный смуглый парень широко улыбнулся и исчез.

— Дор Рикардо, — запыхавшийся привратник казался озабоченным, — они стучат. Требуют…

— Каррьяра!

По-кэналлийски Дик не говорил, но это слово знал. Оно означало что-то вроде проклятия. Дальнейшую речь Хуана Ричард не понял, но привратник повернулся и ушел. Хуан взлохматил себе волосы, сбросил куртку, расстегнул рубаху и старательно потер глаза.

— Я спал, — объявил он Ричарду, — этот олух меня поднял. Я спал после кувшина хорошего вина и зол, как закатные кошки. Сейчас я скажу все, что думаю о тех, кто по ночам стучит в дом соберано Алва. А дор Рикардо спит, и будить его я не стану.

— Хуан, вы и впрямь так скажете?

— Еще бы. Если в доме спят и ругаются, значит, там нечего скрывать. Но Бернардо — осел, он испугался. Те могли понять.

Кэналлиец еще раз зевнул и вышел во двор. Ричард устало опустился на скамью рядом с мушкетами. В приоткрытую дверь тянуло дымом, колокола надрывались совсем рядом. Бунт подступал к аристократическим кварталам. Что думает Килеан? Комендант столицы должен давным-давно остановить побоище. Или с ним что-то случилось? Если Дорак решил избавиться от Людей Чести, Килеана в казармах уже нет! Там сидит какой-нибудь Манрик и ждет, пока черноленточники вырежут тех, кто мешает кардиналу. Дик задумчиво тронул мушкет. Сколько они продержатся? Несколько часов или несколько дней?

Как ни удивительно, но страха он не ощущал. Лишь спокойствие, прохладное, как вода в тихой реке летом, чуть-чуть колеблемое рябью любопытства. Может быть, лавочников удастся просто прогнать. Обычный человек, наотличку от тех чье ремесло – война, боится за свою жизнь. Крестьяне и лавочники берутся за оружие только когда не браться за него смерти подобно – или когда с подачи какого-нибудь мерзавца убедятся, что могут убивать и грабить безнаказанно. Как вот сейчас. Если застрелить для острастки двоих-троих, остальные мигом вспомнят, что у них есть дети, которые останутся сиротками... 

— Дор Рикардо, — черные волосы Хуана были приглажены, — они знают, что в доме прячутся еретики. Им кто то сказал.

— Что вы ответили?

— Что вы спите, что их никто не звал. Я отвечаю за дом монсеньера и не пущу туда грязных лавочников В доме одних серебряных подсвечников больше двух сотен…

Хуан — умница! Говорить о серебре, когда пахнет кровью… Это собьет со следа, может сбить…

— А что они?

— Маленько поостыли, но не уходят. Они уверены, но боятся. В другой дом уже бы ломились, а тут до света подождут и пошлют к главному. Ничего, Антонио успеет.

Антонио успеет, но придет ли помощь?

— Спасибо, Хуан. Я пойду к себе, если что, зови.

— Только свет не зажигайте, — посоветовал кэналлиец и потянулся к пистолетам. — Мы же спим.

Утром лигисты все еще бродили вокруг дома, как волки вокруг овчарни. Штурмовать особняк они не осмеливались, но Ричард не сомневался — кончится именно этим. Стражи не было — Дорак рассчитал каждую мелочь. Неугодных устранят фанатики, а когда все будет кончено, придут войска, черноленточники подожмут хвосты и разбредутся по своим лавчонкам, их приговорят к церковному покаянию, и на этом все закончится.

Ну то ж, в доме отыщется достаточно пороха и "гоганских слив", чтобы накормить возомнившее о себе хамье, да так, что оскомина продержится до зимы. Кэналлийцы это кэналлийцы. Они будут драться до конца, хотя на Оноре им по большому счету плевать. Юноша глянул на своих гостей. Епископ молился, он молился не переставая с той минуты, как переступил порог дома. Спутники Оноре подавленно молчали, к завтраку так никто и не притронулся.

— Если озлобившиеся и гневные будут штурмовать дом, — подал голос Оноре, — я выйду к ним навстречу.

— Ваше Преосвященство! — Пьетро аж задрожал от ужаса.

— Хозяин этого дома — воин. Он знает, что, если крепость нельзя отстоять, следует открыть ворота.

— Нет, — Ричард возразил прежде, чем понял, что спорит с духовной особой, почти святым, — нет. Эр Рокэ никогда бы не сдался.

— Пример был неудачен, — согласился епископ, — я не силен в воинской науке. Но эти люди не уйдут, пока не убедятся, что нас тут нет, или пока не получат желанную добычу. Нет, дети мои, — Оноре грустно улыбнулся, — я не стремлюсь взойти на костер, будем уповать на милость Создателя.

- Пулю они получат, - сказал Дик.

- Я не хочу, чтобы из-за меня пролилась кровь, - покачал головой Оноре.

- Правильно. Вам положено не хотеть. А я офицер армии в звании корнета, и пока тут нет никого из старших офицеров, я здесь главный. Любой, кто покушается на имущество и жизнь Первого Маршала есть бунтовщик и мятежник. Для защиты от таких Создатель и дал мне меч, о том и в Писании сказано – разве не так?

Епископ не захотел спорить – только кивнул. Взгляд Преосвященного вновь стал невидящим, губы зашевелились. Он верил и молил того, в кого верил, о помощи, но у Дика с молитвой не получалось. На улице раздался шум, и в тот же миг в дверь постучали. Хуан!

— Что случилось? — Ричард почувствовал, что его голос дрогнул.

— Эти люди на улице, — слуга был спокоен, — требуют, чтоб их впустили. Если к ним не выйти, они начнут ломать ворота.

Что бы сделал Ворон? Отец? Иноходец Эпинэ?

— Хорошо, я сейчас спущусь.

— Их около сотни, и они вооружены.

— Тогда готовьтесь к бою! – рявкнул Дик и даже удивился – откуда такой голос?

— Ричард Окделл, — Оноре поднялся, в его глазах застыла решимость, — я пойду с вами.

— Нет! — отрезал Дик, напрочь отказывая епископу. — Я поговорю с ними. Может быть, их удастся остановить. Помолитесь за меня.

— Иди, сын мой. — Ему почудилось или в голосе епископа было облегчение? Ему не хочется выходить, ему не хочется умирать. А кому хочется? Дик проверил шпагу и вышел. Спуск занял не больше минуты, но в ворота уже колотили вовсю. Пока в них колотили кулаками и ногами это окованным медью толстенным доскам не повредит, но если приволокут какое-нибудь бревно…

— Прикажете отпереть? — спросил Хуан.

— Сдурел! Отопрешь, и сразу ворвется толпа. — Я пройду через калитку привратника. — Юноша вздохнул, но отважно добавил: — Один! Я выйду и сразу же запирайте. Пако, поднимись по лестнице – в случае чего прикроешь меня огнем из окна.

— Я тоже. — Хуан был бесстрастен, как кот, но Ричарду хотелось думать, что в глазах кэналлийца мелькнуло уважение. Ричард Окделл закусил губу, отодвинул массивный засов и оказался в пустой привратницкой. Между ним и черноленточниками оставалась низкая дверца. Последняя. Нужно ее открыть и выйти, но Дик вместо этого приник к решетчатому окошечку, откуда было прекрасно видно и ворота, и бьющих по ним лигистов. Особенно усердствовал один, высокий и тощий.

Черноленточник что-то выкрикнул и снова ударил в ворота ногой. Это было последним, что ему удалось сделать в этой жизни. Раздался выстрел, и фанатик мешком свалился под ноги своих приятелей.

— Какая наглость, — знакомый голос заставил Ричарда рывком распахнуть дверцу и выскочить на улицу чуть ли не под копыта Моро. Сзади виднелись береты кэналлийцев — человек двадцать, не больше, но двадцать кэналлийцев и Ворон — это уже армия. Молитвы Оноре были услышаны!

Рокэ, все еще сжимавший в руке дымящийся пистолет, с явным осуждением смотрел на мертвое тело.

— Подумать только, рваться в мой дом! Куда только катится этот мир? Добрый день, юноша.

— Монсеньер!.. Так рано?

— Видите ли, юноша, — Рокэ вел себя так, словно толпа фанатиков у ворот была в порядке вещей, вернее, так, словно этой толпы просто не было, — мне стали сниться весьма странные сны. Некоторые, вероятно, охарактеризовали бы их как кошмары. Представьте себе, я проламывался через какую-то стену, в которой самым мерзким было то, что ее не было вовсе. Мне за какими-то кошками понадобилось разыскать моих вассалов, но вместо них я почему-то нарвался на вашего друга Эпинэ. Ерунда, конечно, но когда он приснился еще раз, я решил вернуться…

— Гос… Господин Первый маршал, — длинноносый черноленточник, видимо — главный, обрел дар речи и решил заявить о своем присутствии, — у нас есть веские основания предполагать, что в вашем доме скрывается еретик и отравитель.

— Вот как? — Маршал рассеянно потрепал коня по шее. — Ричард, подержите Моро под уздцы. Имейте в виду, он немного раздражен. Так вы говорите, еретик? Я отсутствовал несколько месяцев, но, помнится, сих достойных господ к себе не приглашал.

— Безбожный Оноре и с ним еще двое! — Лигист старался говорить уверенно, но куда там! Выдержать взгляд Проэмперадора Варасты было не под силу бывалым генералам, чего уж говорить о вооруженном лавочнике.

— Эсператистский епископ? — Темная бровь слегка приподнялись. — Какая гадость!

— Еретик и отравитель, — услужливо добавил черноленточник.

— В любом случае — болтун. Не терплю, когда меня пугают загробными ужасами, особенно перед обедом.

Дик с ужасом и надеждой следил за своим эром. Рокэ презирает эсператистов, он много кого презирает, но он не позволит убивать в своем доме. По крайней мере Дик на это надеялся.

— Они забрались в ваш дом, когда вас не было, — настаивал лигист.

— Это было бы досадно — не терплю незваных гостей, — доверительно сообщил Алва и принялся перезаряжать пистолет. — Ричард, есть у нас в доме еретики?

— Нет, монсеньер, — голос юноши не дрогнул.

— А отравители?

— Нет, монсеньер.

— Вот видите, — пожал плечами Рокэ, — еретиков и отравителей у нас нет.

— Мы считаем, что именно ваш оруженосец впустил их в дом.

— Ну и считайте, — разрешил Алва.

— Наш долг — найти преступника. Приказ Его Высокопреосвященства!

— Дражайший, — в ленивом голосе почувствовалось раздражение, — меня никоим образом не волнует, что и кому вы должны. Забирайте вашего покойного приятеля и отправляйтесь ловить ваших еретиков. Мое дело — сторона. Я устал и хочу спать.

— Только после того, как мы обыщем дом, — отважно заявил черноленточник, — иначе я буду вынужден сообщить Его Высокопреосвященству…

— Вот как? — Ворон улыбнулся. — А я чуть было не решил, что поторопился с выводами на ваш счет. Мне плевать на ваших еретиков, но вы мне надоели.

— Его Высокопреосвященство…

— Сейчас вы предстанете не пред кардиналом, а пред Создателем. — Алва поднял пистолет, и позеленевший лигист сделал шаг назад, за ним потянулись и остальные.

— Стойте, — Рокэ говорил негромко, но люди с черными бантами послушно и торопливо замерли, — заберите вашего друга. Я не намерен хоронить чужих покойников.

Лигисты повиновались — спорить с Алвой не отважился никто. Пришел тигр, и гиены разбежались. Ворота распахнулись. Все это походило на какой-то сон. Первый маршал Талига как ни в чем не бывало спрыгнул с коня:

— Идемте в дом, юноша.

Дику ужасно хотелось убедиться, что лигисты убрались окончательно и бесповоротно, но вернуться он не рискнул. Герцог бросил плащ и перчатки отложившему мушкет Хуану, молча проследовал в кабинет, налил вина, сел в кресло у камина и, по своему обыкновению разглядывая бокал на свет, осведомился:

— Что все это значит?

Ричард молчал, не зная, что говорить. Скрывать правду было опасно, вручать Рокэ судьбу Оноре — тоже. Ворон прогнал лигистов, но он заодно с Дораком!

— Ричард, вам надо учиться врать. Попросите вашего друга кансилльера преподать вам несколько уроков.

— Эр Рокэ…

— Ричард Окделл проявил эсператистское милосердие и смелость, присущие его роду. — Дикон вздрогнул, увидев Его Преосвященство, стоящего в дверях. За спиной Оноре маячила шевелюра Пьетро и хмурился Виктор.

— Значит, этот мужлан был прав. — Герцог отхлебнул вина, — впрочем, я так и думал. Добрый день, господа. Проходите, располагайтесь. Красное? Белое? Ликеры?

— Мы благодарим вас за спасение, — с чувством сказал епископ, — хоть я и скорблю о смерти этого несчастного. Мне следовало выйти навстречу преследователям, но я проявил слабость.

— Вы мне ничем не обязаны, — Рокэ протянул Дикону бокал, — еще! Этот грубиян поплатился за то, что ломился в дом Рокэ Алва. О вашем присутствии я ничего не знал, но раз вы все равно тут, не вижу причины не позавтракать. Я голоден, как все кошки мира.

— Сегодня мы отказываемся от пищи в память наших погибших братьев.

— Не понимаю, — Рокэ задумчиво тронул цепь с сапфирами, — при чем здесь погибшие братья? Какое им дело, едите вы или нет?

— Тогда скажем так: я просто не могу.

— Вы чувствительная натура? – заломив бровь, Рокэ задержан на Преосвященном взгляд.

— Считайте так.

— А я натура грубая, и я голоден. Позвольте вас покинуть. Ричард, вы тоже голодаете в память невинно и винно убиенных?

— В основном на случай пули в брюхо, - почему, ну почему так выходит: он ждал Рокэ как ангела с небес, но стоило тому появиться и сказать два слова, как Дик уже взбешен.

— Похвальная, но излишняя предусмотрительность, - бросил Ворон. – Черноленточные ревнители веры убрались.

Дик боком – мешала шпага – сел за стол. Есть хотелось так, что слюна закипала.

— Эр Рокэ… они ведь не единственные.

Алва, продолжая задумчиво жевать, соизволил посмотреть на оруженосца.

— Как вы меня назвали?

— Монсеньер…

— Именно. Я вам уже советовал придержать «эра» для Штанцлера и Приддов, но вы что-то хотели?

— Это не единственные бутовщики в городе. Беспорядки продолжаются.

— Остальные меня не интересуют постольку, поскольку не ломятся в  мои двери. Разгребать навоз за комендантом Олларии я не нанимался.

Что тут еще сказать? "Гибнут люди"? Смешно: Рокэ этой осенью погубил тысячи. "Гибнут талигойцы"? Среди убитых по приказу Рокэ были и талигойцы. "Не щадить тех, кому не повезло". Он не сдвинется с места.

— Что будет с Преосвященным?

— А я откуда знаю? — Рокэ воззрился на крылышко какого-то существа. — Видимо, его кто-нибудь где-нибудь когда-нибудь убьет, эсператисты причислят беднягу к лику святых, и всем будет хорошо, а лучше всех Эсперадору.

— Я не об этом… Они же здесь.

— Увы, я не запрещал вам принимать гостей, а что не запрещено, то разрешено.

— Монсеньер, что вы будете делать?

— Помоюсь и лягу спать. До вечера.

- Вы их не прогоните?

Ваши гости, Ричард, это ваши заботы, но чем быстрее вы их куда-нибудь спровадите, тем лучше.

- Но вы их не прогоните? Обещаете?

- Разрубленный змей, как вы утомительны. Обещаю.

Итак, Рокэ будет спать, а на улицах Олларии будут резать и жечь. Но когда Ричард уйдет – должен же кто-то хотя бы попытаться поднять казармы! – он не прогонит Оноре, и на том спасибо.

- Окделл! – оклик Алвы настиг юношу уже в дверях. – Я властью Эра и Первого Маршала запрещаю вам покидать дом.

Дик согнул шею, изображая покорность. Хорошо, пока Рокэ не заснет, он не выйдет из дома – а там возможное наказание вплоть до расстрела превратится в угрозу исчезающе малую.

Он вернулся в гостиную и сел, ожидая, пока герцог не пройдет наверх. Он не думал, что уснет, но уснул — бессонная ночь взяла свое, обернувшись уже знакомым кошмаром...

(...)

— На меня лучше не рассчитывать!

Башня исчезла, багровые сумерки остались. Дик сидел на кресле в кабинете эра, а тот собственной персоной развалился в другом кресле с бокалом в руках, лениво разглядывая агарисского епископа.

— Господин маршал, — Оноре страшно волновался, — вы можете прекратить это безумие!

— Могу, — заверил Ворон, потягивая вино. — Почему же вы этого не делаете?

— «Могу» не значит «хочу», — пояснил Рокэ и вновь замолчал. В полумраке глаза маршала казались черными.

Преосвященный поднялся, но лишь для того, чтоб стать на колени.

— Первый маршал Талига, я умоляю вас, спасите тех, кого еще можно спасти.

Пьетро и Виктор последовали примеру Оноре.

— Юноша, «Черную кровь». Ваше Преосвященство, вы можете стоять на коленях хоть до Возвращения Создателя, но лучше встаньте. Я не Всеблагой, не Всемилостивый и не Милосердный, на меня это не действует. Ричард, я просил вина!

Дик медленно поднялся. Расстегнул ворот. Душно, тесно, Создатель, как же давит этот серый камень! Темное, пряно пахнущее вино полилось в хрустальный бокал. Напряжение нарастало, нарастало, давление в висках делалось невыносимым и теснило горло – как тогда, после расстрела Феншо, когда ему одновременно хотелось кричать, бежать и драться. Как в Надоре, когда умирал Бьянко. Дик знал, что сейчас будет: пленка, отделяющая его "я" от какой-то иной реальности, натянутая до предела, со звоном порвется – и он опять впадет в состояние блаженной легкости, понесется на крыльях головокружительного гнева, и Леворукий знает чего натворит... Вино спасало от этого, пьяным Дик никогда не терял власти над собой – разве что над телом. Но как раз сейчас ему нужна была эта легкость, этот гнев...

Пленка лопнула в тот миг, когда Дик поставил кувшин. Развернувшись, юноша протянул бокал – но когда Рокэ протянул навстречу руку, Дик с силой хряпнул драгоценный хрусталь о камин. Его самообладания хватило лишь на то, чтобы не выплеснуть перед этим все вино в породистое лицо Алвы.

- Герцог говорит правду, - Дик слышал свой голос как бы со стороны. Странно, изнутри собственной головы он звучит совсем иначе. – Он держит руку Дорака и поэтому будет сидеть тут. Даже если под окнами начнут людей жарить и есть. 

- Окделл, подите к себе, - ледяным тоном сказал Алва.

- Кошки с две! Я-то не в одной лодке с Дораком! И мне все равно, сколько государственной пользы, - Дик сплюнул в камин после этих слов, - выйдет из того, что зарежут последних наших, кто еще остался. Я попытаюсь прорваться в казармы. А если по дороге встречу парочку лигистов – что ж, придется вступить с ними в теологический диспут.

- Вы до угла не дойдете.

- Чья бы мычала! Вы-то вовсе не решитесь отсюда высунуть клюв!

Оноре был в остолбенении, его помощники – в ужасе. Оруженосец орал на Первого Маршала Талига. Мальчишка – на полубога войны.

- Я приказал вам остаться, Окделл. За неподчинение вас ждет расстрел.

- Да на здоровье. Надеюсь, убивать Окделлов не войдет у вас в дурную привычку – а засим всех благ!

- Хуан, заприте ворота, - крикнул вниз Алва. Дик подскочил к окну, рванул вверх раму и вспрыгнул на подоконник.

Ветер, всколыхнувший его волосы, не был свежим. Душным он был, дымным и каким-то жирным.

- Вы не поднимете казармы, Окделл. Вас не послушает ни одна собака.

- Все офицеры не могут быть мерзавцами, - надо прыгать; прыгать, а не стоять и трепаться, тут не так уж высоко. – Даже если граф Килеан убит...

Хохот Ворона заставил его оглянуться. Рокэ, смеясь, упал в кресло, запрокинул голову и только что ногами не дрыгал.

— Так вы полагаете, что Килеан пал жертвой этих беспорядков? Епископ, кажется, именно это у вас зовется "святой простотой"?

- Это зовется по-разному, - глухо сказал епископ. – Я склонен называть это отвагой и сердечной чистотой.

- Ну что ж, зовите, как хотите – в моем лексиконе для таких случаев преобладает слово "глупость". Окделл, спорим на Моро против вашего короткохвостого, что Килеан жив и, к моему глубочайшему сожалению, здоров?

Дик услышал, как гневный рокот камней прорезала чистая нота радости. Если Алва спорит – значит, он намерен ехать в казармы. Жив Килеан, мертв, оказался он героем или подлецом – какая, к Леворукому, разница, если Ворон соизволит поднять свою маршальскую задницу и навести в городе порядок. Пусть осадит погромщиков – а там хоть и расстреливает.  

- С еще одним условием, - сказал Дик. – В ближайший визит во дворец вы поедете на Баловнике, а я – на Моро. Так и быть, только один раз.