![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Еще обещанное - о синтоизме в эпоху Мэйдзи
Честно говоря, найдя эту информацию, я обалдела. Как и многие наши японисты, я была убеждена, что синто - это нечто очень естественное для Японии, нерасторжимо с нею связанное, извечное, неистребимое и пр. Что каждый японец - от начала прирожденный синтоист, и даже обращаясь в другую веру, он остается душой привязан к древним богам и обычаям. Изучение эпохи Бакумацу и предшествующего периода не то чтобы поставило эти представления с ног на голову - но так, серьезно встряхнуло.
Долгое время я сама, повторюсь, полагала, что так оно и есть.
Долгое время я сама, повторюсь, полагала, что так оно и есть.
Но ни со мной, ни с Глорсвиндейлом никак не согласился бы Камо-но Мабути, лидер школы "кокугаку" (национальная наука) в середине 18-го века. По его мнению, традиционная японская духовность пребывала в глубоком упадке под влиянием чуждых иностранных учений - конфуцианства и буддизма. Его ученик Мотоори Норинага пишет 44-томную книгу "Кодзики дэн" - "комментарии к Кодзики". Книга является по сути дела агрессивной апологией синтоизма и национализма. "Другие земли не являются домом великой богини Аматэрасу, поэтому они и не установили принципов управления. Людские сердца в них наполнены злом и нрав их отличается буйством" - пишет человек, ни разу в жизни не покидавший Японии. На этой детали я нарочно заостряю внимание - равно как и на том, что никакого аутентичного материала для утверждения исконно-посконной японской духовности ближе чем "Гэндзи-Моногатари", ни учитель, ни ученик не нашли. В течение 800 лет синтоизм необратимо изменился под влиянием буддизма и конфуцианства - и когда ученые господа пожелали вернуться к истокам, они обнаружили, что эти истоки лежат крайне далеко. Народный синтоизм не делал особенных различий между ками, буддами и бодхисаттвами, а то, что выходило из-под пера адептов "кокугаку", было произведением книжным, сухим и вымученным - очень похожим на "Велесову книгу".
Ральное синто из всех европейских религий ближе всего к кельтскому язычеству ирландского извода. И так же, как ирландское язычество тесно сплелось с христианством в языке и народных обрядах - так же синто оказалось тесно сплетено с буддизмом. Даже в языке оно постепенно уступало свои позиции: например, о смерти говорят "присоединиться к буддам", а не "присоединиться к ками". Синто в ряду языческих религий мира не представляет собой ничего особенного: ну да, пышный развесистый легендариум - но у индусов, греков и римлян он еще пышней и развесистей, и что самое интересное - гораздо сильнее вошел в культуру. А вот синто с момента прихода буддизма в страну практически сразу же уступило культурное поле интервенту (что неудивительно: буддийские монахи были одновременно и культурными агентами; даже письменность - и ту принесли они). То есть, традиционная поэзия - вака - да, она выдумана богами, и первую танка сложил бог, но даже она в своем развитии становится все менее и менее синтоистской, и если "Манъёсю" еще полно традиционного мироощущения (хотя и оно "подпорчено" буддизмом), то уже Кокинвакасю - насквозь буддийская по духу подборка. В отличие от Греции и Рима, а также европейских стран, ставших культурными наследниками античной цивилизации, синто не породило культуры, способной стоять отдельно от синто. Для понятности: неверие в Зевса, Океана, Гефеста и Ко не мешает нам наслаждаться "Прометеем прикованным" Эсхила, статуями Фидия, "Метаморфозами" Овидия. Неверие в асов нисколько не препятствует наслаждению "Эддой". А вот "Кодзики" и "Нихон сёки" так уже не почитаешь. Нужно заране настроить себя на этот дискурс, чтобы получить от этих книг эстетическое наслаждение. Те продукты культуры, которые произвело синто - остались в синто. Ни один из синтоистских мифов не сделался "бродячим", как артуровский миф или миф об Адонисе. Японский театр, корни которого действительно уходят в эпоху синто, очень быстро оторвался от этих корней - Но является совершенно буддийской вещью, Кабуки и Дзёрури в большей степени секулярны. Традиционные эстетические категории - мономанэ, югэн, саби и ваби - выросли из буддизма.
Мы не встретим в средневековой и, скажем так, "ренессансной" японской культуре такого количества cultural reference к синтоистским божествам и сюжетам из Кодзики, какое найдется в европейской культуре в отношении греко-римского античного пантеона. Образы и настроения, поставляемые буддизмом и китайской мифологией, занимают гораздо, ГОРАЗДО больше места. В том же "Манъёсю" мы найдем немереное количество реминисценций на китайский сюжет о Волопасе и Ткачихе, а отсылки к японским сюжетам придется искать с лупой.
Впадать в трепещание от японской мифологии и фольклора может только тот, кто... даже не плохо знает европейскую мифологию и фольклор - а не знает его вообще. Потому что сборник народных гуцульских преданий, стоящий у меня на полке, утрет нос "Кодзики" на раз. И кстати, даст хорошее представление о том, насколько язычество пронизывало народную культуру Европы еще в 19 веке, когда эти сказания собирались.
Синто не породило своей религиозной философии - что для язычества совершено естественно. Даже греко-римская античная религиозная философия находится скорее в оппозиции к религиозному официозу, нежели в его русле. Ребята, други мои и братья, язычество ведь не заточено под удовлетворение духовных потребностей человека. В его сфере лежат главным образом потребности материальные - хорошую погоду выпросить у божества, злых духов изгнать, попросить благополучного разрешения от бремени... И когда в силу культурного развития у народа появляются духовные потребности - традиционные религиозные формы впадают в кризис.
Вот в этом кризисе синто и пребывало по меньшей мере со времен установления сёгуната. То есть, с одной стороны сёгуны всячески стремились укрепить свои связи с императорским двором - и получить, таким образом, божественную санкцию от богини Аматэрасу. А с другой - они же стремились, чтобы двор реальной властью не обладал, и в связи с этим старались умалить и духовное значение императорской персоны, а также - роль синто, на котором это духовное значение держится.
То есть, никаких гонений на синто, конечно, не было - на местном уровне его даже поощряли; поклонение местным божествам спаивало деревенскую общину (от слова "спаять", а не "споить" - хотя сакэ на празднествах в честь местных богов тоже жрали будь здрав, Макбет). Но вот созданию _общенационального_ религиозного движения, построенного на синто, всячески препятствовали - сначала "естественным" образом (в эпоху Сэнгоку, "воюющих княжеств", ничто общенациональное не было возможно в принципе), а при Токугавах - целевым назначением. В итоге император, култт Аматэрасу и верховное святилище в Исэ были сами по себе, а местные слежители и культы - сами по себе.
Чем же вызван "синтоистский ренессанс", начавшийся в 18 веке и достигший своего апогея в эпоху Мэйдзи? Глубоким разочарованием в политике сёгуната. В конце 18-начале 19 вв Японию сотрясает каскад социальных кризисов, в ходе которых сёгунат демонстрирует свою полную интеллектуальную и политическую импотенцию. Но вертикаль власти еще очень сильна, и открытая оппозиция бакуфу совершено невозможна. Остается оппозиция духовная. Потому что писать, что сёгуны уроды и дуболомы - нельзя; а писать, что во времена прямого императорского правления в Японии был золотой век - можно.
Именно идеология "кокугаку", а также идеология "митогаку" ("наука Мито", зародившаяся в одном из трех родственных Токугава домов) легла в основу идеологии "Сон-но дзё-и", "почитай императора - изгони варваров", поднятой на щит японскими монерхистами.
В течение жизни одного поколения это неосинтоистское движение стало достоянием народа. Куродзуми Мунэтада из провинции Бидзэн, пережив в 1814 году мистическую близость к богине Аматэрасу, чудесным образом исцелился от туберкулеза и основал секту. В центре учения Мунэтада лежало поклонение Аматэрасу, а революционность его учения заключалась в том, что он посягнул на извечную привилегию императоров и святилища в Исэ - общение с верховным божеством. Почитая Аматэрасу и паломничая в Исэ, простые японцы, тем не менее, сами не принимали участия в ритуалах, посвященных богине - рылом не вышли.
Надо также оговорить, что Аматэрасу, сострадательная богиня-творец в учении Мунэтада и Аматэрасу из "Кодзики" отличаются друг от друга как небо и земля. В "Кодзики" Аматэрасу есди к кому и стстрадательна - так это к своему брату - божественному хулигану и раздолбаю Суса-но-о. Когда она, разочаровавшись в братце, скрывается в небесном гроте, ей совершенно нет дела до того, что землю в ее отсутствие переполняют злые духи, производящие многие бедствия. Она появляется из пещеры только когда слышит, что явилась в мир богиня, равная ей по красоте.
Аматэрасу в трактовке Мунэтада - это сострадательное буддийское божество, бог-бодхисаттва, добровольно отказывающийся от блаженства нирваны, чтобы помогать людям, пребывающим в земной юдоли скорбей. Неосинтоизм, всколыхнувший всю страну сектантским движением (секта Куродзуми была одной из самых больших, другие секты насчитывались сотнями), был полождением глубокого разочарования в неоконфуциастве, насаждаемом токугавским правительством, и культе сёгуна Иэясу, обожествленного после смерти.
По мнению сторонников этих сект, сёгуны, отняв у императоров власть, стали причиной бедствий страны, поскольку разорвали сакральное взаимодействие между богами и правлением страной, сведя роль императора к роли разодетой куклы в праздник Хина-Мацури. Отсюда и многочисленные кризисы, поразившие страну, и бедствия, обрушенные непосредственно на сёгунский дом (с начала 19 века и в самом деле в доме Токугава были жуткие проблемы с престолонаследием: прямые наследники то умирали молодыми, то оказывались умственно неполноценными, как Иэсада).
Когда вследствие революции Мэйдзи к власти пришли монархисты, им пришлось отказаься от второй части своего слогана - "изгони варваров". У варваров надлежало учиться всему новому, от методов государственного управления до методов вспашки полей. Иностранные консультанты хлынули в страну толпой, а после эдикта о свободе совести (1873 год) к ним присоединились и миссионеры. И духовный голод людей на тот момент был таков, что возникла возможность настоящего христианского возрождения. Христианство ассоциировалось для японских интеллектуалов с идеями европейского гуманизма и просвещения. По уровню образования миссионеры (в большинстве своем католики), прибывающие в страну, намного превосходили буддийское и синтоистское духовенство. Кроме того, именно христиане открывали в Японии учебные заведения, в которых страна так нуждалась. Христианское движение также тесно было связано с женским освободительным движением и движением за права рабочих и крестьян - например, в области высших учебных завадений для женщин католические колледжи сохраняли монополию около 15 лет. Ядзима Кадзико, Ниидзима Дзо, Ивамото Ёсихару - эти имена нельзя вычеркнуть из истории японского просветительства и женского движения, а ведь это христианские имена. Открытие лепрозориев, убежищ для бедняков, больниц, бесплатных школ и сиротских приютов также располагало к христианам тех интеллектуалов, кто поддерживал движение Мэйдзи Исин в надежде прекратить страдания простонародья. В первые годы своего существования правительство не могло всего этого обеспечить и приветсововало христианскую блеготворительность.
Когда в течение первого года после объявления декрета количество христианских неофитов достигло 30 000, а за 10 лет выросло до 1% от общей численности населения, правительство решило ограничить свободу совести. Ведь легитимность этого самого правительства, да и "возрождения Мэйдзи" в целом, целиком и полностью опиралось на неосинтоизм, ставящий в центр религиозноцй жизни японца - внимание! - уже не местных ками и народные обряды, как было при Токугавах, а императора и культ Аматэрасу. И этот культ никоим образом не полагался на "природный синтоизм" японцев, а насаждался жесткой административной рукой.
Одной из таких административных мер было отделение синтоизма от буддизма императорским указом. И тут я вынуждена нанести еще один удар по традиционным представлениям о миролюбивом и замечательном синто: как только этот указ был оглашен, как миролюбивые синтоисты начали выкидывать и уничтожать или отбирать в свою пользу буддийские реликвии, отбирать у монастырей земли и принуждать монахов к возвращению в светскую жизнь. За три года с момента оглашения императорского указа 56 000 монахов и 5 000 монахинь оказались выброшены на улицу. Самой масштабной антибуддийскй акцией было нападение на храм Энриакудзи, в ходе которого синтоистские священники уничтожили сотни тысяч книг, статуй, картин, многие из которых были бесценными произведениями искусства. В целом картина очень походила на ту, что разыгралась в России в 20-х годах, когда коммунисты и комсомольцы увлеченно колбасили церкви. В 1871 году безобразия прекратились, но за это время каждое пятое буддийское святилище либо было уничтожено, либо пришло в такой упадок, что ему пришлось закрыться.
Кроме того, правительство ввело новый ритуальный календарь, включив туда празднества в честь Аматэрасу, императора Дзимму, основателя династии, и актуального императора (на тот момент - Муцухито, правящего под девизом Мэйдзи, "просвещенное правление"). Тогда же был построен храм Ясукуни (про который многие почему-то думают, что это неописуемая древность).
Еще одним важным административным шагом по превращению синто в государственную религию было сведение всех 75 000 синтоистских храмов (к слову - буддийских до безобразий 1868-1871 гг было на 12 000 больше!) Японии в единую иерархию, разделяющую все храмы на 5 категорий: императорские, государственные, городские, районные и деревенские. Священники государственных и императорских заимали места в гражданской табели о рангах и получали соответственное жалование; святилищам выделялись государствнные субсидии. Снабжать деньгами храмы нижних рангов вменялось в обязанность местным администрациям. Каждое домовладение правительственным указом было приписано к местному синтоистскому храму. Что ты исповедуешь на самом деле - никого не волнует, а подношения делать и отмечаться на государственно-религиозных праздниках изволь. За этим следили полицейские - как и за тем, чтобы в дни государственно-религиозных праздников над каждым домом вывешивались флаги.
Соответственные оговорки были внесены и в эдикт о свободе совести: японцы могли пользоваться свободой вероисповедания "в пределах, не ставящих под угрозу мир и порядок, и если их вера не противоречит исполнению их обязанностей в качестве подданных". А где эти пределы - определялось произволом властей.
И если раньше я верила, что душа японца по природе синтоистка - то теперь я над этим утверждением немножко смеюсь.
Ральное синто из всех европейских религий ближе всего к кельтскому язычеству ирландского извода. И так же, как ирландское язычество тесно сплелось с христианством в языке и народных обрядах - так же синто оказалось тесно сплетено с буддизмом. Даже в языке оно постепенно уступало свои позиции: например, о смерти говорят "присоединиться к буддам", а не "присоединиться к ками". Синто в ряду языческих религий мира не представляет собой ничего особенного: ну да, пышный развесистый легендариум - но у индусов, греков и римлян он еще пышней и развесистей, и что самое интересное - гораздо сильнее вошел в культуру. А вот синто с момента прихода буддизма в страну практически сразу же уступило культурное поле интервенту (что неудивительно: буддийские монахи были одновременно и культурными агентами; даже письменность - и ту принесли они). То есть, традиционная поэзия - вака - да, она выдумана богами, и первую танка сложил бог, но даже она в своем развитии становится все менее и менее синтоистской, и если "Манъёсю" еще полно традиционного мироощущения (хотя и оно "подпорчено" буддизмом), то уже Кокинвакасю - насквозь буддийская по духу подборка. В отличие от Греции и Рима, а также европейских стран, ставших культурными наследниками античной цивилизации, синто не породило культуры, способной стоять отдельно от синто. Для понятности: неверие в Зевса, Океана, Гефеста и Ко не мешает нам наслаждаться "Прометеем прикованным" Эсхила, статуями Фидия, "Метаморфозами" Овидия. Неверие в асов нисколько не препятствует наслаждению "Эддой". А вот "Кодзики" и "Нихон сёки" так уже не почитаешь. Нужно заране настроить себя на этот дискурс, чтобы получить от этих книг эстетическое наслаждение. Те продукты культуры, которые произвело синто - остались в синто. Ни один из синтоистских мифов не сделался "бродячим", как артуровский миф или миф об Адонисе. Японский театр, корни которого действительно уходят в эпоху синто, очень быстро оторвался от этих корней - Но является совершенно буддийской вещью, Кабуки и Дзёрури в большей степени секулярны. Традиционные эстетические категории - мономанэ, югэн, саби и ваби - выросли из буддизма.
Мы не встретим в средневековой и, скажем так, "ренессансной" японской культуре такого количества cultural reference к синтоистским божествам и сюжетам из Кодзики, какое найдется в европейской культуре в отношении греко-римского античного пантеона. Образы и настроения, поставляемые буддизмом и китайской мифологией, занимают гораздо, ГОРАЗДО больше места. В том же "Манъёсю" мы найдем немереное количество реминисценций на китайский сюжет о Волопасе и Ткачихе, а отсылки к японским сюжетам придется искать с лупой.
Впадать в трепещание от японской мифологии и фольклора может только тот, кто... даже не плохо знает европейскую мифологию и фольклор - а не знает его вообще. Потому что сборник народных гуцульских преданий, стоящий у меня на полке, утрет нос "Кодзики" на раз. И кстати, даст хорошее представление о том, насколько язычество пронизывало народную культуру Европы еще в 19 веке, когда эти сказания собирались.
Синто не породило своей религиозной философии - что для язычества совершено естественно. Даже греко-римская античная религиозная философия находится скорее в оппозиции к религиозному официозу, нежели в его русле. Ребята, други мои и братья, язычество ведь не заточено под удовлетворение духовных потребностей человека. В его сфере лежат главным образом потребности материальные - хорошую погоду выпросить у божества, злых духов изгнать, попросить благополучного разрешения от бремени... И когда в силу культурного развития у народа появляются духовные потребности - традиционные религиозные формы впадают в кризис.
Вот в этом кризисе синто и пребывало по меньшей мере со времен установления сёгуната. То есть, с одной стороны сёгуны всячески стремились укрепить свои связи с императорским двором - и получить, таким образом, божественную санкцию от богини Аматэрасу. А с другой - они же стремились, чтобы двор реальной властью не обладал, и в связи с этим старались умалить и духовное значение императорской персоны, а также - роль синто, на котором это духовное значение держится.
То есть, никаких гонений на синто, конечно, не было - на местном уровне его даже поощряли; поклонение местным божествам спаивало деревенскую общину (от слова "спаять", а не "споить" - хотя сакэ на празднествах в честь местных богов тоже жрали будь здрав, Макбет). Но вот созданию _общенационального_ религиозного движения, построенного на синто, всячески препятствовали - сначала "естественным" образом (в эпоху Сэнгоку, "воюющих княжеств", ничто общенациональное не было возможно в принципе), а при Токугавах - целевым назначением. В итоге император, култт Аматэрасу и верховное святилище в Исэ были сами по себе, а местные слежители и культы - сами по себе.
Чем же вызван "синтоистский ренессанс", начавшийся в 18 веке и достигший своего апогея в эпоху Мэйдзи? Глубоким разочарованием в политике сёгуната. В конце 18-начале 19 вв Японию сотрясает каскад социальных кризисов, в ходе которых сёгунат демонстрирует свою полную интеллектуальную и политическую импотенцию. Но вертикаль власти еще очень сильна, и открытая оппозиция бакуфу совершено невозможна. Остается оппозиция духовная. Потому что писать, что сёгуны уроды и дуболомы - нельзя; а писать, что во времена прямого императорского правления в Японии был золотой век - можно.
Именно идеология "кокугаку", а также идеология "митогаку" ("наука Мито", зародившаяся в одном из трех родственных Токугава домов) легла в основу идеологии "Сон-но дзё-и", "почитай императора - изгони варваров", поднятой на щит японскими монерхистами.
В течение жизни одного поколения это неосинтоистское движение стало достоянием народа. Куродзуми Мунэтада из провинции Бидзэн, пережив в 1814 году мистическую близость к богине Аматэрасу, чудесным образом исцелился от туберкулеза и основал секту. В центре учения Мунэтада лежало поклонение Аматэрасу, а революционность его учения заключалась в том, что он посягнул на извечную привилегию императоров и святилища в Исэ - общение с верховным божеством. Почитая Аматэрасу и паломничая в Исэ, простые японцы, тем не менее, сами не принимали участия в ритуалах, посвященных богине - рылом не вышли.
Надо также оговорить, что Аматэрасу, сострадательная богиня-творец в учении Мунэтада и Аматэрасу из "Кодзики" отличаются друг от друга как небо и земля. В "Кодзики" Аматэрасу есди к кому и стстрадательна - так это к своему брату - божественному хулигану и раздолбаю Суса-но-о. Когда она, разочаровавшись в братце, скрывается в небесном гроте, ей совершенно нет дела до того, что землю в ее отсутствие переполняют злые духи, производящие многие бедствия. Она появляется из пещеры только когда слышит, что явилась в мир богиня, равная ей по красоте.
Аматэрасу в трактовке Мунэтада - это сострадательное буддийское божество, бог-бодхисаттва, добровольно отказывающийся от блаженства нирваны, чтобы помогать людям, пребывающим в земной юдоли скорбей. Неосинтоизм, всколыхнувший всю страну сектантским движением (секта Куродзуми была одной из самых больших, другие секты насчитывались сотнями), был полождением глубокого разочарования в неоконфуциастве, насаждаемом токугавским правительством, и культе сёгуна Иэясу, обожествленного после смерти.
По мнению сторонников этих сект, сёгуны, отняв у императоров власть, стали причиной бедствий страны, поскольку разорвали сакральное взаимодействие между богами и правлением страной, сведя роль императора к роли разодетой куклы в праздник Хина-Мацури. Отсюда и многочисленные кризисы, поразившие страну, и бедствия, обрушенные непосредственно на сёгунский дом (с начала 19 века и в самом деле в доме Токугава были жуткие проблемы с престолонаследием: прямые наследники то умирали молодыми, то оказывались умственно неполноценными, как Иэсада).
Когда вследствие революции Мэйдзи к власти пришли монархисты, им пришлось отказаься от второй части своего слогана - "изгони варваров". У варваров надлежало учиться всему новому, от методов государственного управления до методов вспашки полей. Иностранные консультанты хлынули в страну толпой, а после эдикта о свободе совести (1873 год) к ним присоединились и миссионеры. И духовный голод людей на тот момент был таков, что возникла возможность настоящего христианского возрождения. Христианство ассоциировалось для японских интеллектуалов с идеями европейского гуманизма и просвещения. По уровню образования миссионеры (в большинстве своем католики), прибывающие в страну, намного превосходили буддийское и синтоистское духовенство. Кроме того, именно христиане открывали в Японии учебные заведения, в которых страна так нуждалась. Христианское движение также тесно было связано с женским освободительным движением и движением за права рабочих и крестьян - например, в области высших учебных завадений для женщин католические колледжи сохраняли монополию около 15 лет. Ядзима Кадзико, Ниидзима Дзо, Ивамото Ёсихару - эти имена нельзя вычеркнуть из истории японского просветительства и женского движения, а ведь это христианские имена. Открытие лепрозориев, убежищ для бедняков, больниц, бесплатных школ и сиротских приютов также располагало к христианам тех интеллектуалов, кто поддерживал движение Мэйдзи Исин в надежде прекратить страдания простонародья. В первые годы своего существования правительство не могло всего этого обеспечить и приветсововало христианскую блеготворительность.
Когда в течение первого года после объявления декрета количество христианских неофитов достигло 30 000, а за 10 лет выросло до 1% от общей численности населения, правительство решило ограничить свободу совести. Ведь легитимность этого самого правительства, да и "возрождения Мэйдзи" в целом, целиком и полностью опиралось на неосинтоизм, ставящий в центр религиозноцй жизни японца - внимание! - уже не местных ками и народные обряды, как было при Токугавах, а императора и культ Аматэрасу. И этот культ никоим образом не полагался на "природный синтоизм" японцев, а насаждался жесткой административной рукой.
Одной из таких административных мер было отделение синтоизма от буддизма императорским указом. И тут я вынуждена нанести еще один удар по традиционным представлениям о миролюбивом и замечательном синто: как только этот указ был оглашен, как миролюбивые синтоисты начали выкидывать и уничтожать или отбирать в свою пользу буддийские реликвии, отбирать у монастырей земли и принуждать монахов к возвращению в светскую жизнь. За три года с момента оглашения императорского указа 56 000 монахов и 5 000 монахинь оказались выброшены на улицу. Самой масштабной антибуддийскй акцией было нападение на храм Энриакудзи, в ходе которого синтоистские священники уничтожили сотни тысяч книг, статуй, картин, многие из которых были бесценными произведениями искусства. В целом картина очень походила на ту, что разыгралась в России в 20-х годах, когда коммунисты и комсомольцы увлеченно колбасили церкви. В 1871 году безобразия прекратились, но за это время каждое пятое буддийское святилище либо было уничтожено, либо пришло в такой упадок, что ему пришлось закрыться.
Кроме того, правительство ввело новый ритуальный календарь, включив туда празднества в честь Аматэрасу, императора Дзимму, основателя династии, и актуального императора (на тот момент - Муцухито, правящего под девизом Мэйдзи, "просвещенное правление"). Тогда же был построен храм Ясукуни (про который многие почему-то думают, что это неописуемая древность).
Еще одним важным административным шагом по превращению синто в государственную религию было сведение всех 75 000 синтоистских храмов (к слову - буддийских до безобразий 1868-1871 гг было на 12 000 больше!) Японии в единую иерархию, разделяющую все храмы на 5 категорий: императорские, государственные, городские, районные и деревенские. Священники государственных и императорских заимали места в гражданской табели о рангах и получали соответственное жалование; святилищам выделялись государствнные субсидии. Снабжать деньгами храмы нижних рангов вменялось в обязанность местным администрациям. Каждое домовладение правительственным указом было приписано к местному синтоистскому храму. Что ты исповедуешь на самом деле - никого не волнует, а подношения делать и отмечаться на государственно-религиозных праздниках изволь. За этим следили полицейские - как и за тем, чтобы в дни государственно-религиозных праздников над каждым домом вывешивались флаги.
Соответственные оговорки были внесены и в эдикт о свободе совести: японцы могли пользоваться свободой вероисповедания "в пределах, не ставящих под угрозу мир и порядок, и если их вера не противоречит исполнению их обязанностей в качестве подданных". А где эти пределы - определялось произволом властей.
И если раньше я верила, что душа японца по природе синтоистка - то теперь я над этим утверждением немножко смеюсь.
спасибо за статью