![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
О смерти
Какая беда – течет вода, падает снег, сменяются дни,
А мы от боли кричим всегда, когда замечаем, что вновь одни,
Но, вступая в этот ужасный сад, и не чаешь выйти оттуда жив -
Где синие тени тебя сторожат, и каждый шаг твой и стон твой лжив,
Где синие тени древних олив расскажут тебе, что смысла нет,
Что ты не выйдешь отсюда жив, потому что мертв уже много лет.
Но был один, кто прошел впереди, кто уже побывал и в этом саду,
И если за ним все равно идти – так что же, значит, и в сад войду.
Не думай ни сердцем, ни головой, и образов из себя не зови,
Он просто здесь, и руки Его – такие же теплые, как твои.
Ты – пясть тепла и бессилье страстей, да в плоти сеть кровеносных рек;
Человек достоин жалости всей уже за одно – что он человек.
Алан П. Кристиан, Малая Гефсимания
Сегодня мама в очередной раз пригласила меня на годовщину смерти моей сестры Нади. Обычно я стараюсь на этот период удрать в Москву, но тут у меня не вышло, и пришлось собраться с духом и открыто отказать.
- Я тебя не понимаю, - сказала мама. – Хотя ты и перешла в другую веру (sic), но ты была крещена в православии и Надя была крещена в православии, а по православным обычаям мертвых нужно поминать.
Мне не хотелось объяснять маме разницу между православным обычаем и языческой тризной – я ограничилась обещанием помолиться коронкой к Божьему милосердию и попрощалась.
Дело не в том, что поминки в основе своей обычай языческий. Думаю, на настоящую языческую тризну я бы пошла. В ее идее есть здравый смысл, с которым может согласиться и добрый христианин: ушедший незримо присутствует на празднике и веселится вместе с живыми. Ирландские похороны отличаются от ирландской свадьбы тем, что один человек не пьет и не танцует. Мне кажется, твердая вера в то, что умерший унаследовал блаженство, не греховна даже тогда, когда ошибочна.Но беда в том, что мама не будет устраивать ни языческой тризны, ни ирландских поминок. Она будет пить водку благопристойными наперсточками и плакать – как будто именно в этот день особенно остро ощущается потеря, а человечество становится еще более подлым и несправедливым, чем обычно. Хотя первое мама вызывает в себе искусственно и нарочито, а могла бы этого и не делать, а второе – константа и от количества выпитой нами водки и пролитых слез не зависит.
Так что этот текст я могла бы написать в любой другой день – годовщина Надиной гибели не хуже и не лучше. Но Надя дала мне повод к молитве и размышлению, в ходе которого я поняла, что наилучшим образом я почту ее память, если объясню христианское отношение к смерти тем людям, которые полагают либо нашу скорбь лицемерной, либо нашу веру неглубокой. Вот эта статья – и есть моя пляска в честь Нади, мои «ирландские поминки».
Мое чувство скорби неглубоко по сравнению с чувством отца (он не верит в вечную жизнь) и мамы (она не верит в прощение грехов). Лучше, пожалуй, даже назвать это чувство печалью. Как его ни назови -- оно есть и оно нелицемерно, и оно не противоречит моему «чувству веры».
Для ясности сразу скажу, что я полагаю Надю находящейся в Чистилище и когда могу, беру за нее индульгенции. Она умерла будучи крещеной, а в том, что смысл этого Таинства ей никто не объяснил, виновата не она, а ее глупая старшая сестра, учившая ее насмехаться над Писанием. Она вела жизнь «праведной язычницы», и унаследовала спасение во Христе, но умерла не в состоянии освящающей благодати. Успокоение со святыми, как мне кажется, для нее вопрос времени. Именно вопрос времени. И отчасти моя печаль связана именно с этим: все равно как узнать, что любимый тобой человек, которого ты считал смертельно больным, выжил и подвергается тяжелой терапии. Тут одновременно присутствуют уверенность в конечном выздоровлении и огорчение по поводу того, что оно так далеко.
Я люблю свою сестру и любила ее всегда. Те, у кого есть братья и сестры, особенно младшие, знают, насколько эта любовь далека от идиллии. Никто не может так эффективно отравить тебе жизнь, как твой ближний. Надя умела быть исключительной паршивкой, когда хотела этого, и я была не лучше, но врозь нам становилось скучно, и долгая разлука нас тяготила. Я не вижу причин, по которым кто-то мог бы назвать это ощущение долгой разлуки лицемерным. Да, я верю в то, что разлука эта временна. Но она продлится всю мою земную жизнь – и многое осталось между нами недоговорено, недопонято, недочувствовано, и я этого уже не исправлю, что меня весьма огорчает. Какая инстанция дала кому бы то ни было право называть это огорчение лицемерным? Неужели люди, которые так думают, никогда не расставались с близкими надолго? Или воображение отказывает им, не дает представить, как это – расстаться с человеком навсегда, пусть даже при _полной уверенности в его благополучии_? Видать, не дано.
Но есть еще один повод для более глубокого и нелицемерного огорчения. Много хорошего было не сделано и не сказано – и вместе с тем сделано и сказано было много плохого. И человек, который не верит в общение святых, находится под гнетом ощущения «ничего не исправить». Особенно тяжело это воспринимают те, кто согрешил перед ушедшим незадолго до смерти. Да, христианин, по идее, должен верить, что прощение возможно – но не всегда вера помогает справиться с эмоциями. И совсем худо, если человек _запрещает_ себе утешиться, испытывая потребность в искуплении – и веря при этом межеумочной верой «в Бога вообще». Он начинает культивировать свою скорбь, обострять ее, находя в собственных мучениях наказание за плохое поведение по отношению к усопшему, компенсируя преувеличенным посмертным вниманием недостаток доброго внимания при жизни. При этом было бы смешно, не будь так грустно, то, что это нисколько не заставляет многих пересмотреть свое отношение к живым и сменить его на более милосердное. Это не христианский подход, даже греховный – но более мягкий его вариант, когда человек верит в отпущение грехов и получил его, но с эмоциями ничего поделать не может – для христианина вполне допустим. Опять же, я не знаю, какими соображениями руководствуются тут упрекающие нас люди, но они, похоже, считают, что вера полностью исключает чувства, возникающие спонтанно и трудно поддающиеся регулировке.
Есть еще один момент, характерный для нашего с Надей случая – синдром «оставшегося в живых». Я долго терзала себя мыслью о том, что, останься я у мамы еще на ночь – то именно я пошла бы гулять с Фараоном и, конечно, не потащилась бы через дорогу на набережную по причине лени-матушки. Конечно, при здравом размышлении это сущая глупость – Надя ходила на набережную выгуливать Фараона в течение нескольких лет, светофор установили всего только год назад, водители на этом участке пути не сдерживались – словом, мое убеждение в том, что я могла/должна была переломить судьбу, основано ни на чем. Если бы я за него цеплялась – это был бы грех. Но иногда оно приходит само собой, и тут трудно что-либо сделать.
Ну и наконец – чувство, которое лично у меня превалирует над всеми перечисленными: ощущение жестокой несправедливости человека, убившего мою сестру и общества, оставившего его без наказания. Если бы не обещание Бога взять на себя возмездие в таких случаях, то постоянные мысли об этом могли бы сделать меня и убийцей.
Ага, скажут некоторые люди. Так вы все-таки признаете смерть злом – из-за чего было огород городить?
И вот тут мне приходится на время сойти со своей собственной платформы и перейти на более широкое поле христианской философии.
Согласно евангельскому учению, мир благ как Божье творение – но лежит во зле, отданный людьми, негодными владетелями, во власть нечистого. Одним из аспектов этой власти является физическая смерть – или, говоря более общо, мировая энтропия. И греховные люди, и отец греха и лжи не могут устроить свою жизнь к благу, так как от Блага отреклись – и утверждают свое частное благо через разрушение общего. Проще говоря, власть Сатаны выражается не в том, что он может нас чем-то оделить – а в том, что может разрушить все, нами созданное, да и нас самих. Смерть, вошедшая в мир, была орудием зла.
Она остается орудием зла и в том смысле, что смерть – это одно из крайних зол, которое один человек может причинить другому. Он не может дотянуться до бессмертной души, не может (если ему противостоит сильная и добрая воля) сломать мировоззрение – но может уничтожить тело и избавиться от этого человека до конца своей жизни. И даже если убитый – христианский мученик, для которого «и смерть – приобретение», то убийца все равно служитель зла. Он причиняет зло, в первую очередь, ближним убитого, которых обрекает на пожизненную разлуку, во-вторых, самому себе – потому что сознательно становится на сторону мировой энтропии – и наконец, мирозданию, вынимая из него уникальный микрокосм. Высшим выражением такого зла старо распятие Христа – убийство единственного Человека, всегда и всем делавшего только добро, самое мучительное, какое только смогли придумать, беззаконное и бессмысленное (ибо то, чего боялись и надеялись таким образом предотвратить, накатывало с другой стороны и накатило неизбежно и страшно, а единственный шанс – принятие _живого_ Христа – был уже отвергнут).
Последнее верно и в случае т. н. естественной смерти, от старости или болезни или несчастного случая. Уникальная и неповторимая личность покидает мир – мир становится беднее на целый мир. Все это позволяет примкнуть к позиции Соловьева, называющего смерть последним и крайним злом – и Ап. Иоанна, для которого она последний враг.
Но. Хотя смерть сильнее жизни – Христос сильнее смерти. Трагизма смерти Он не отменяет Своим воскресением – ведь моление о Чаше было, были слезы о Лазаре – а значит, смертный ужас нельзя преодолеть простым знанием того, что Бог всех воскресит. Тело, созданное для жизни, ненавидит энтропию и сопротивляется ей до слез, до кровавого пота.
Но, не отменяя трагичности, можно отменить безысходность. Воскресение не ликвидирует трагедии как таковой – оно превращает ее в драму с хорошим концом. Но драма-то переживается именно как драма, она и не должна переживаться как комедия. Есть добро, есть зло, и нужно встать на определенную сторону и выбор нелегок. Он и не должен быть легким, потому что это путь наверх, а не вниз. Чтобы стать сильнее смерти, как Христос, нужно сойтись с ней лицом к лицу, как Христос. Пережить трагедию утраты – как пассивный участник, как близкий ушедшего – и как уходящий.
Конечно же мы молимся о здоровье заболевших – как Христос. Конечно же мы скорбим о разлуке с ушедшими – как Христос. Конечно же, мы со страхом ждем своей смерти – как Христос. Это не лицемерие и не внутреннее противоречие нашей веры самой себе. Это тот простой факт, что знание о будущем исцелении никак не отменяет настоящей боли.
А мы от боли кричим всегда, когда замечаем, что вновь одни,
Но, вступая в этот ужасный сад, и не чаешь выйти оттуда жив -
Где синие тени тебя сторожат, и каждый шаг твой и стон твой лжив,
Где синие тени древних олив расскажут тебе, что смысла нет,
Что ты не выйдешь отсюда жив, потому что мертв уже много лет.
Но был один, кто прошел впереди, кто уже побывал и в этом саду,
И если за ним все равно идти – так что же, значит, и в сад войду.
Не думай ни сердцем, ни головой, и образов из себя не зови,
Он просто здесь, и руки Его – такие же теплые, как твои.
Ты – пясть тепла и бессилье страстей, да в плоти сеть кровеносных рек;
Человек достоин жалости всей уже за одно – что он человек.
Алан П. Кристиан, Малая Гефсимания
Сегодня мама в очередной раз пригласила меня на годовщину смерти моей сестры Нади. Обычно я стараюсь на этот период удрать в Москву, но тут у меня не вышло, и пришлось собраться с духом и открыто отказать.
- Я тебя не понимаю, - сказала мама. – Хотя ты и перешла в другую веру (sic), но ты была крещена в православии и Надя была крещена в православии, а по православным обычаям мертвых нужно поминать.
Мне не хотелось объяснять маме разницу между православным обычаем и языческой тризной – я ограничилась обещанием помолиться коронкой к Божьему милосердию и попрощалась.
Дело не в том, что поминки в основе своей обычай языческий. Думаю, на настоящую языческую тризну я бы пошла. В ее идее есть здравый смысл, с которым может согласиться и добрый христианин: ушедший незримо присутствует на празднике и веселится вместе с живыми. Ирландские похороны отличаются от ирландской свадьбы тем, что один человек не пьет и не танцует. Мне кажется, твердая вера в то, что умерший унаследовал блаженство, не греховна даже тогда, когда ошибочна.Но беда в том, что мама не будет устраивать ни языческой тризны, ни ирландских поминок. Она будет пить водку благопристойными наперсточками и плакать – как будто именно в этот день особенно остро ощущается потеря, а человечество становится еще более подлым и несправедливым, чем обычно. Хотя первое мама вызывает в себе искусственно и нарочито, а могла бы этого и не делать, а второе – константа и от количества выпитой нами водки и пролитых слез не зависит.
Так что этот текст я могла бы написать в любой другой день – годовщина Надиной гибели не хуже и не лучше. Но Надя дала мне повод к молитве и размышлению, в ходе которого я поняла, что наилучшим образом я почту ее память, если объясню христианское отношение к смерти тем людям, которые полагают либо нашу скорбь лицемерной, либо нашу веру неглубокой. Вот эта статья – и есть моя пляска в честь Нади, мои «ирландские поминки».
Мое чувство скорби неглубоко по сравнению с чувством отца (он не верит в вечную жизнь) и мамы (она не верит в прощение грехов). Лучше, пожалуй, даже назвать это чувство печалью. Как его ни назови -- оно есть и оно нелицемерно, и оно не противоречит моему «чувству веры».
Для ясности сразу скажу, что я полагаю Надю находящейся в Чистилище и когда могу, беру за нее индульгенции. Она умерла будучи крещеной, а в том, что смысл этого Таинства ей никто не объяснил, виновата не она, а ее глупая старшая сестра, учившая ее насмехаться над Писанием. Она вела жизнь «праведной язычницы», и унаследовала спасение во Христе, но умерла не в состоянии освящающей благодати. Успокоение со святыми, как мне кажется, для нее вопрос времени. Именно вопрос времени. И отчасти моя печаль связана именно с этим: все равно как узнать, что любимый тобой человек, которого ты считал смертельно больным, выжил и подвергается тяжелой терапии. Тут одновременно присутствуют уверенность в конечном выздоровлении и огорчение по поводу того, что оно так далеко.
Я люблю свою сестру и любила ее всегда. Те, у кого есть братья и сестры, особенно младшие, знают, насколько эта любовь далека от идиллии. Никто не может так эффективно отравить тебе жизнь, как твой ближний. Надя умела быть исключительной паршивкой, когда хотела этого, и я была не лучше, но врозь нам становилось скучно, и долгая разлука нас тяготила. Я не вижу причин, по которым кто-то мог бы назвать это ощущение долгой разлуки лицемерным. Да, я верю в то, что разлука эта временна. Но она продлится всю мою земную жизнь – и многое осталось между нами недоговорено, недопонято, недочувствовано, и я этого уже не исправлю, что меня весьма огорчает. Какая инстанция дала кому бы то ни было право называть это огорчение лицемерным? Неужели люди, которые так думают, никогда не расставались с близкими надолго? Или воображение отказывает им, не дает представить, как это – расстаться с человеком навсегда, пусть даже при _полной уверенности в его благополучии_? Видать, не дано.
Но есть еще один повод для более глубокого и нелицемерного огорчения. Много хорошего было не сделано и не сказано – и вместе с тем сделано и сказано было много плохого. И человек, который не верит в общение святых, находится под гнетом ощущения «ничего не исправить». Особенно тяжело это воспринимают те, кто согрешил перед ушедшим незадолго до смерти. Да, христианин, по идее, должен верить, что прощение возможно – но не всегда вера помогает справиться с эмоциями. И совсем худо, если человек _запрещает_ себе утешиться, испытывая потребность в искуплении – и веря при этом межеумочной верой «в Бога вообще». Он начинает культивировать свою скорбь, обострять ее, находя в собственных мучениях наказание за плохое поведение по отношению к усопшему, компенсируя преувеличенным посмертным вниманием недостаток доброго внимания при жизни. При этом было бы смешно, не будь так грустно, то, что это нисколько не заставляет многих пересмотреть свое отношение к живым и сменить его на более милосердное. Это не христианский подход, даже греховный – но более мягкий его вариант, когда человек верит в отпущение грехов и получил его, но с эмоциями ничего поделать не может – для христианина вполне допустим. Опять же, я не знаю, какими соображениями руководствуются тут упрекающие нас люди, но они, похоже, считают, что вера полностью исключает чувства, возникающие спонтанно и трудно поддающиеся регулировке.
Есть еще один момент, характерный для нашего с Надей случая – синдром «оставшегося в живых». Я долго терзала себя мыслью о том, что, останься я у мамы еще на ночь – то именно я пошла бы гулять с Фараоном и, конечно, не потащилась бы через дорогу на набережную по причине лени-матушки. Конечно, при здравом размышлении это сущая глупость – Надя ходила на набережную выгуливать Фараона в течение нескольких лет, светофор установили всего только год назад, водители на этом участке пути не сдерживались – словом, мое убеждение в том, что я могла/должна была переломить судьбу, основано ни на чем. Если бы я за него цеплялась – это был бы грех. Но иногда оно приходит само собой, и тут трудно что-либо сделать.
Ну и наконец – чувство, которое лично у меня превалирует над всеми перечисленными: ощущение жестокой несправедливости человека, убившего мою сестру и общества, оставившего его без наказания. Если бы не обещание Бога взять на себя возмездие в таких случаях, то постоянные мысли об этом могли бы сделать меня и убийцей.
Ага, скажут некоторые люди. Так вы все-таки признаете смерть злом – из-за чего было огород городить?
И вот тут мне приходится на время сойти со своей собственной платформы и перейти на более широкое поле христианской философии.
Согласно евангельскому учению, мир благ как Божье творение – но лежит во зле, отданный людьми, негодными владетелями, во власть нечистого. Одним из аспектов этой власти является физическая смерть – или, говоря более общо, мировая энтропия. И греховные люди, и отец греха и лжи не могут устроить свою жизнь к благу, так как от Блага отреклись – и утверждают свое частное благо через разрушение общего. Проще говоря, власть Сатаны выражается не в том, что он может нас чем-то оделить – а в том, что может разрушить все, нами созданное, да и нас самих. Смерть, вошедшая в мир, была орудием зла.
Она остается орудием зла и в том смысле, что смерть – это одно из крайних зол, которое один человек может причинить другому. Он не может дотянуться до бессмертной души, не может (если ему противостоит сильная и добрая воля) сломать мировоззрение – но может уничтожить тело и избавиться от этого человека до конца своей жизни. И даже если убитый – христианский мученик, для которого «и смерть – приобретение», то убийца все равно служитель зла. Он причиняет зло, в первую очередь, ближним убитого, которых обрекает на пожизненную разлуку, во-вторых, самому себе – потому что сознательно становится на сторону мировой энтропии – и наконец, мирозданию, вынимая из него уникальный микрокосм. Высшим выражением такого зла старо распятие Христа – убийство единственного Человека, всегда и всем делавшего только добро, самое мучительное, какое только смогли придумать, беззаконное и бессмысленное (ибо то, чего боялись и надеялись таким образом предотвратить, накатывало с другой стороны и накатило неизбежно и страшно, а единственный шанс – принятие _живого_ Христа – был уже отвергнут).
Последнее верно и в случае т. н. естественной смерти, от старости или болезни или несчастного случая. Уникальная и неповторимая личность покидает мир – мир становится беднее на целый мир. Все это позволяет примкнуть к позиции Соловьева, называющего смерть последним и крайним злом – и Ап. Иоанна, для которого она последний враг.
Но. Хотя смерть сильнее жизни – Христос сильнее смерти. Трагизма смерти Он не отменяет Своим воскресением – ведь моление о Чаше было, были слезы о Лазаре – а значит, смертный ужас нельзя преодолеть простым знанием того, что Бог всех воскресит. Тело, созданное для жизни, ненавидит энтропию и сопротивляется ей до слез, до кровавого пота.
Но, не отменяя трагичности, можно отменить безысходность. Воскресение не ликвидирует трагедии как таковой – оно превращает ее в драму с хорошим концом. Но драма-то переживается именно как драма, она и не должна переживаться как комедия. Есть добро, есть зло, и нужно встать на определенную сторону и выбор нелегок. Он и не должен быть легким, потому что это путь наверх, а не вниз. Чтобы стать сильнее смерти, как Христос, нужно сойтись с ней лицом к лицу, как Христос. Пережить трагедию утраты – как пассивный участник, как близкий ушедшего – и как уходящий.
Конечно же мы молимся о здоровье заболевших – как Христос. Конечно же мы скорбим о разлуке с ушедшими – как Христос. Конечно же, мы со страхом ждем своей смерти – как Христос. Это не лицемерие и не внутреннее противоречие нашей веры самой себе. Это тот простой факт, что знание о будущем исцелении никак не отменяет настоящей боли.
no subject
А кто это говорит, что христиане лицемерят с этим?
no subject