![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Креатив по Берсерку: пошел прон. Часть 2. Джен и гет
Есть еще в каноне такой малоприятный персонаж Вьяльд. Полное чудовище. И чота мне захотелось драббла с его POV.
Зверь
Жрать. Ебать. Убивать.
Это значит – жить.
Потому что если не жрать, то жить не получится, а если не ебать и не убивать, то вроде как и незачем. Пусто, пресно, как в лихоманке собственные сопли глотать.
Единственное, о чем сожалел – так это о том, что не сразу понял, к чему глазастая хреновинка нужна. Нашлась она в подполе, куда папашка Вьяльда пихнул за какую-то провинность. Деревня на древнем городище стояла, люди, когда подполы копали, всякую всячину находили – черепки, монеты старинные, бронзовую утварь, ежели повезет... А Вьяльд хреновинку нашел. Плакал один в темноте, ковырял от нечего делать стену пальцем – и нашел. Мать увидела – выбросила: дьявольское, мол, творение. Нос, глаза, рот не на тех местах и перекособочены. Глядеть – и то с души воротит. Выбросила – а хреновинка потом нашлась, сама под ногу подвернулась, когда на пригорке гусей пас. Теперь уж не показывал, схоронил. Как знал, что пригодится.
Пригодилась, когда на старости лет подыхать начал. В брюхе шишка выросла, сначала жрать мешала, потом болела все сильнее, и когда уж совсем невтерпёж стало, кровью блевал, кровью срал, тогда взмолился – как же так, Господи? Ведь честно же прожил, не хуже всех. Жену, суку, терпел – не прибил же, детей-спиногрызов как-никак на ноги поставил, десятину платил исправно, по праздникам в церковь ходил. За что?
И Бог услышал. И смилостивился. И потребовал жертвы.
Ох и рожи были у жены, у невестки и ее выпиздышей, когда божье воинство явилось по их души. Ох и рожи! Потом каждый раз вспоминал – веселился.
И вот тут она началась – жизнь. Настоящая жизнь. Полной чашей – без страха, без сожалений. Война. Кровь по колено. Намотанные на локоть кишки. Пущенные по кругу девки. Весёлая игра «поймай выблядка на копьё».
Вдруг откуда ни возьмись – эти говнюки, Ястребы. И чего все на них молились? Командир – пидор, на лбу написано, что пидор, помощница у него – баба, солдаты… Да что это за солдаты, раз ими командуют пидор и баба? «Убийца ста человек Гатс», ты посмотри! Вьяльд не меньше народу положил – а кто его называет «убийцей ста человек»? Сражаешься, жопу рвёшь – тебе хрен на блюде, а пидору белобрысому – звание генерала и графский титул. Ястребы во дворце пируют, Адские псы – на задворках города. Жизнь – говно.
И хуже всего – война кончилась. Война, а с ней все радости и веселье.
Когда Гриффита кинули в застенок, Вьяльд и сам отдыхал за решёткой. Кинул палку дворянке, ошибся маленько. Приговорили к повешению – и дня казни он ждал с затаенной радостью. Все рисовал себе в голове, как при короле и прочих высоких господах поломает колодки, оторвёт яйца палачу, сожрёт епископа и выебет принцессу.
Но вышло даже еще лучше. Король сделал его гвардейцем. Король обласкал Адских псов и велел охранять свою священную особу.
Вьяльд жрал самое лучшее мясо и самые жирные пироги, ёб самых свежих девок и убивал тех, на кого король пальцем укажет. Вот это была жизнь! Одно худо – король так и не велел убить Гриффита. Для себя приберегал, не иначе.
Да, это жизнь была. Пока хреновинка не забеспокоилась и не начала посылать сны один другого тревожней. И в этих снах являлся сучий Гриффит, и по всему выходило, что Гриффита избрал Бог, чтобы сделать Повелителем Демонов.
Сны тревожили и требовали действия. Вломиться в Башню Тысячелетия, перебить охрану и спасти Гриффита.
Ха. Перебить охрану – оно было бы даже в радость. Но зачем? Чтобы белобрысый пидор опять стал главным и срал Вьяльду на голову? Да пошёл ты, отвечал он Богу в своих снах. А наяву подумывал – не вломиться ли и вправду в застенок? Только не спасать Гриффита, а оторвать белую башку, забить ее в задницу и бросить труп в бездонную пропасть под башней.
Но Вьяльд боялся это сделать. Боялся не стражи и не демонов, что, по слухам, обитали в пропасти.
Боялся, что, увидев Гриффита, падет на колени и поползет к нему, чтобы униженно целовать прах под ногами Повелителя демонов. Нет, на хрен эти затеи.
Он был сыт, пьян и как раз вертел на хую вкусненькую девку, когда от короля прибыл гонец.
Гриффит бежал. Его освободили недобитые Ястребы. Убийца ста человек Гатс проложил кровавую просеку через Башню Тысячелетия.
Вьяльд спихнул с коленей блядь, встал и расхохотался. Он отлично поужинал, крепко выпил и вдоволь наёбся.
Пришло время убивать.
Ну и мой любимый не-тру-пейринг Фарнезе/Гаттс. Почему не тру - потому что я правоверно шипперю Гаску. А почему любимый - потому что меня прет от фем-дома с даб-коном. И вообще картина "мелкая девица насилует брутального мужЫка" содержит бездонный резерв черного юмора.
Ёбаный стыд
Всяко бывало. И били, и ранили без счета, и калечили, и пытали, и даже изнасиловали один раз — но то был здоровенный кабан, а тут девчонка, которую он мог бы чихом убить.
Вот только сил не хватало даже на один хороший чих.
Ни на что.
Сначала бой с Апостолом. Девка-бабочка била и трепала его как лён, на земле и в небе. Ей таки пришел конец, но и из него можно было веревки вить — а пришлось биться почти без передыху с этими дураками в железных цепях. А потом — день в железной клетке скрюченным в три погибели. Еще допрос у этой пигалицы, но это не в счет, она только шкуру поцарапала своей плеточкой, и все. Две ночи без сна, вот что хуже. Потом бегство и одержимые псы. Одержимые кони, сука ваша мать! И, наконец, когда вроде бы можно прилечь отдохнуть — упасть отдохнуть — упасть и умереть — одержимая девка!
Ну не курва ли эта жизнь и эта судьба? Черного мечника сейчас выебут, и сделает это не Апостол и не Князь демонов, а ужаленная! Во всю голову! Девка! Размером с козу!
Мечника потом. Сначала меч. Ну и извращенка.
– Давай. Подними свой меч. Разрежь меня пополам. Сделай это.
Ага. Он даже руки поднять не мог, чтобы спихнуть ее с себя. Дыхания не хватало, веревка впивалась в шею. Одержимые сильны бесовской силой. Не Апостолы, но и не люди.
Пак! Где ты там, воробей говорящий? Приходи уже в себя, сделай что-нибудь! Я понимаю, что она сильно тебя звезданула, но мне-то досталось сильнее! Пак, она меня сейчас задушит!
И смешнее всего, что она эльфа даже не видела. Почувствовала ветерок на лице, отмахнулась как от мухи. Со всей силой одержимости.
– Па-а-ак! — заорал он вслух.
– Кого ты призываешь? Демона? Духа? Он не поможет тебе, — одержимая весело, заливисто засмеялась и полезла пальцами к шнуровке гульфика.
Отличный гульфик плотной кожи, защищает яйца от ударов и быстро развязывается, можно отлить, не снимая доспехов.
Холодные пальчики проникли в створки и накрыли пах. Попробовал высвободиться, но девка перехватила оба конца веревки одной рукой и рванула на себя. Воздух исчез. В голове помутилось, перед глазами повисло кровавое марево. Кровь бухала в ушах, словно баталия строем шла в атаку, чеканя шаг: ррах! ррах! ррах! У меня не встанет. Она не трахнет меня, потому что у меня просто не встанет. Нет сил.
– От тебя воняет.
Он глухо зарычал. А чего ты хотела, дура, я месяц не мылся.
Может, побрезгует?
– Это прекрасно. Это так... грязно.
Он не видел, но понял, что девка сделает в следующий миг. Ему этого никто никогда не делал — Каске он тогда опасался предложить, боялся ее обидеть, а апостолихе в рот совать хоть палец, хоть елдак — дураков нет...
"Так почему ты сопротивляешься? — прошептал кто-то невидимый за кровавой завесой. — Расслабься и получай удовольствие".
Одержимая сосала, как... как одержимая. И это в самом деле было грязно. Она же не соображает, что делает. Она же придет в себя и повесится на той самой веревке, которой душила меня.
Это надо остановить. Вставай. Вставай, шевелись, животное!
Нет! Не ты вставай, тупая тварь! Ты, наоборот, не вставай! Лежи как лежал! Валяйся! Это нечестно, я же потерял столько крови, ты и не должен вставать, ублюдок!
Собрав последние силы, вцепился девке в волосы и оторвал ее от себя. С трудом, как клеща.
– Ты хочешь иначе? Ты хочешь, чтобы я оседлала тебя?
Перед глазами чуть прояснилось. Проклятая штуковина торчала, чуть покачиваясь, как пьяный в красном колпаке. Девица вскочила на нее с ловкостью заправской всадницы. Застонала, прикусив губу. Он почувствовал легкое сопротивление, как тогда с Каской. Девственница. Этого только не хватало.
– Это больно, — девица качнулась вперед. — Это больно и так хорошо! Почему это грех? Прекрасно, прекрасно, что это грех — но почему?
Задыхался. Не мог ответить. И не хотел. Какой теперь смысл. Пусть кончит. Могло быть хуже. Там у нее хотя бы нет зубов.
У висельников нередко стоит. Не после смерти, а в момент повешения. Он видел.
Кто и почему повесил ту женщину? Кто и почему не добил младенца, выпавшего из нее перед казнью? За что её так? Он слишком хорошо знал братию наёмников, чтобы самому найти ответ: просто так. Люди убивают и мучают друг друга просто так. Зачем же искать извинений, если ты просто хочешь... просто...
Немного тепла холодным осенним утром...
Он кончил, сжимая зубы. Странное дело, терпеть боль всегда казалось легче. Тогда, с Каской, он почти кричал. Наверное, потому что боль — дело привычное.
Девица тоже вскрикнула. Глаза ее наполнились ужасом, потом слезами. Она упала вперед, ему на грудь, и разразилась бурными рыданиями. Над ее затылком с гордым видом победителя парил Пак.
– Спасибо, приятель, — во рту накопилась какая-то горечь, и всю ее он вложил в голос. — Очень вовремя.
Потом еще раз вдохнул и сдвинул девку с себя. Обмякший стручок, запятнанный кровью, ускользнул в гульфик словно сам собой. Вытереться бы, да нечем.
– Надень штаны.
Рыдания, сопли по лицу.
Он понимал, что надо бы как-то успокоить эту дуру, что хватит с него убитых случайно одержимцев, хватит с головой — но не было сил говорить. Треснуть ее, что ли? Чтоб разозлилась и захотела жить ради мести?
– Не бойся. Я не побегу рассказывать, как меня трахнула мелочь вроде тебя. Мы оденемся, разойдемся, и никто ничего не узнает.
Шмыгая носом, натянула штаны. Вскочила.
– Тебя поймают! Четвертуют! Сварят в масле! На кол посадят! Сожгут заживо!
Уже лучше. Не будет она вешаться, она поскачет обратно в свой лагерь — а те уже наверняка выслали погоню. Босиком по камням она далеко не упрыгает, конечно, но... Да. Вот и они. Всадник на белом коне, тот мальчишка с лисьей мордой. Отлично. Пора сваливать.
– Ну, ты выбери, что тебе по вкусу, а я пока пошёл.
Ноги подкашиваются, но это ничего. Их надо просто переставлять, одну за другой. И хорошо, что под горку.
Наверное, именно это и называется "ёбаный стыд".
И еще один фем-дом почти с нон-коном. Первый фик, который я принесла в соо. По сути, просто POV Слэн в главе Harawada-no Shouki, название которой выносит мозг переводчику, потому что Harawada - это кишки, а Shouki - "королева-шлюха".
Королева утробной похоти
Словно удары волн в каменные груди скал, словно отзвук далекой битвы, словно ритм яростного соития – удары твоего сердца, биение комка плоти под сводами ребер, неугомонный стук, который я слышала даже в самом глубоком сне, сквозь толщу земли и гниющих корней, прелой листвы и болотной грязи, там, где я пребываю всем своим существом – от века.
Я полюбила тебя с первого взгляда, дитя. В день, когда присоединился к нам Пятый, ты обнимал его личинку, нелепый кокон человеческого тела. Ты прижимал его к себе, как некую ценность – и вместе с ним взошел на алтарь, бедный упрямый муравьишка, ты до конца отказывался поверить, что твой крылатый принц уже предал тебя. Тогда я и сказала, что ты будешь совершенной жертвой. И не ошиблась – ближе к концу, истерзанный, прижатый к земле когтями Апостолов, ты все-таки был полон ярости и гнева; и я полюбила тебя, я пожрала бы тебя на месте, если бы не Череп.
Второй раз ты встретился мне в нашем собственном владении, куда занесла тебя воля одного из малых сих, тобой пораженного, тобой изрубленного в кровавое месиво. Он хотел жить. Ты хотел жить сильнее. Но, как и в первый раз, твой гнев был сильней твоей плоти. Ты сам готов был принести ее в жертву – лишь бы дотянуться до Фемто, и я пила твою боль и ненависть, как драгоценное вино. Биение твоего сердца не отпускало меня с того дня.
С тех пор я присматривала за тобой. В своей бесконечной ночи я грезила твоим мечом, твоей железной рукой, яростным огнем, пронзающим лоно мое, голодным зверем у тебя между ног. Как редко ты отпускал его на свободу, мой мальчик. Как будто тело твое существует лишь для того, чтобы наносить и получать раны.
Я терпеливо ждала, когда ты придешь, чтобы раскрыть перед тобой бедра, стиснуть израненные бока и принять тебя в свое лоно. Я плела паутину событий, выпестовывала ее с тем же тщанием, с каким Фемто ковал цепь своего воплощения. Мне же людское тело, хотя бы и совершенное, не нужно. Здесь, под землей, во влажном и смрадном чреве Клипота, я творю себе плоть из того, что ты предоставил мне: из внутренностей поверженных тобой троллей.
Правда, она хороша? Посмотри, как тонка эта оболочка, сколь прихотливы под ней переливы всех цветов и оттенков гниющего мяса. Хочешь, я сброшу ее? Хочешь припасть к обнаженному холодному стерву, вонзиться в переплетенье мертвых кишок? Не волнуйся, прекрасный мой: я готова принять тебя каждой частью этого тела. Рассеки его сталью там, где ты хочешь – и вложи свой уд в отверстую рану. Двигайся в ней, калеча и разрывая – ведь ты уже искалечил и разорвал их всех, и многих, многих других. Возьми меня в луже их крови, на груде их трупов.
Отвращение, ярость и гнев – как ты прекрасен, возлюбленный мой! Как сладостно пахнешь ты кровью и свежим потом, как приятно сорвать твой нелепый доспех и приникнуть к тебе, ощутить твою грудь на своей груди. Сколько в ней тепла, как сладко скользить в нем щекой и губами, проникать языком в рассеченную мышцу, осторожно терзать зубами сосок...
Как я люблю твой убийственный взгляд, как пленительно твое желание разорвать, расчленить, испепелить меня. Как горяча твоя кровь, которой сочится клеймо, как отдается в моем лоне твоя боль – я знаю, мое присутствие само по себе для тебя истязание, мои объятия – раскаленные клещи, мой стан – пыточный стол. И я целую твое лицо, собираю губами кровавый пот с напряженного лба и стараюсь не потерять ни единой капли.
Ты видел лицо мужчины, свое лицо, когда стон наслаждения или боли разрывает тебе уста? Ты видел себя в момент наивысшего страдания или наивысшего блаженства?
Посмотри в мои глаза. Найди там свое отражение.
Моя плоть – творение моей воли. Мое сердце не бьется – но сквозь тонкую кожу, сквозь пленку чужих потрохов я чувствую, как бьется твое.
Дай мне раздеть тебя. Выпусти зверя. Пусть твое сердце лопнет, разорванное отрадой и мукой.
Я сжимаю ногами твой стальной кулак. Я знаю, что сейчас будет.
Я не в силах противиться – пламя, пламя и сталь разрывают мне лоно, взрезают живот и отбрасывают прочь от тебя, ненаглядный.
Благодарю, мой мальчик. Благодарю. Никто еще прежде не пронзал меня так.
И еще один слэнофик. Написан по заказу публики "а выдайте-ка нам Фемто/Слэн". За исполнение взялась я, так как мне показалась интересной задача изобразить порево двух чисто духовных сущностей.
Крылья Тьмы
В верхней точке Воронки, на границе Бездны, где вихри безвременья в клочья рвут всякое существо – кроме тех, сильнейших, что царят надо всем – после напряженной погони, выматывающей силы, сознание, самую суть, он сумел настичь ее и объять своей волей.
Или это она сдалась, чтобы переменить игру?
В телесном обличии он схватил бы ее за горло, но здесь, где была невозможна никакая телесность, он сосредоточил на ней все свои устремления и окружил пристальным вниманием так, что ей невозможно было вырваться.
мне нужно переродиться
зачем дурачок тело не сокровище а обуза создавай его заново из земных элементов как делаем все мы желая посетить смертный мир покидай его как только исполнишь свое желание
мне нужна настоящая плоть перерождение в человеческом облике
для чего
чтобы спасти этот мир
спасти ха ха ха спасти
я избран для этого я возлюбленный сын бога и во мне его благоволение к смертным
благоволение к червям пожирающим друг друга смешно продолжай давно я так не смеялась
мне безразлично твое мнение шлюха я взыскую знания и ты дашь мне его
знания ха ха знания возьми если сможешь
как
заплати укради вырви его у меня как пожелаешь обольсти пытай растерзай мне все равно милый птенчик ты жаждешь знаний я жажду тебя
Каким-то образом ей удалось выскользнуть. Кануть вниз, пронзая толщу Воронки, рассекая поток истерзанных душ и по пути обрастая призрачной сутью, не плотью – но уже видимостью, обволакиваясь трепетной тьмой, подобной крыльям.
Даже здесь, на верхних планах бытия, она вся была – разверстое смрадное лоно, ненасытное нутро, принимающее без счета и все переваривающее. Слизь, слякоть, слепая кишка мироздания. Содрогаясь от омерзения, он думал о неизбежном и удивлялся лишь тому, что столь важная тайна оказалась во владении сущности столь низменной. Даже в облике чистого духа Слэн умудрялась оставаться проекцией самой грязной плоти, почвы, вечной и древней пизды, жизнь дающей и жизнь отнимающей.
Слабым отголоском памяти отозвалось нелепое совокупление в душном сумраке жарко натопленной спальни, сдавленный писк полурасцветшей женщины, острый запах ее влагалища, ее щекотные волоски на его щеках, еще детский задок, почти полностью поместившийся в ладонях. Тогда он тоже внутренне содрогался от отвращения, гадая, что извергнется раньше – семя или блевотина? Но девичья устрица на вкус была все же приятней старческого червячка, и, вспомнив о мертвом сатире, он отомстил женщине так же: поцелуем запечатлел на ее губах вкус ее собственного срама – а потом придавил собой и вошел, разрывая девственную плеву, зажимая ладонью рот.
о ком ты думал тогда скажи мне и я скажу тебе
не дождешься сука
Теперь и его черные крылья трепал неистовый ветер на пути к земле. Вниз, вниз, все они таковы – падение неизбежно, и потому они стремятся выдать его за полет. Что за насмешка – у нее тоже есть черные крылья.
гатс гатс так его зовут нашего мальчика хочешь узнать где он хочешь ощутить его я чувствую его все время там на границе где так жарко в самом месиве в крови и в огне он всегда там любимая моя игрушка
заткнись
если ты хотел его почему ты не взял его скажи мне и я скажу тебе
заткнись
о-о-о я вижу я знаю ты искал для него большей боли ты правильно выбрал ты быстро учишься но что он сделал тебе скажи мне скажи мне и я скажу тебе
никогда
Мир сгущался. Плотнел, тяжелел – стремительное движение замедлялось, они рассекали пространство и время все еще с бешеной скоростью, любую из низших душ убила бы эта скорость – но для них двоих это было как падение сквозь патоку. Их оболочки раскалились от трения о воздух, крылья сгорали дотла и в то же мгновенье отрастали снова – шлейф черного пепла тянулся за ними, расточаясь на холодных ветрах.
Он протянул руки, впился когтями в шипящую пузырящуюся плоть. Рывком раздвинул колени и воткнулся в сердцевину, неважно куда – пылающий фаллос пролагал себе путь сквозь мясо и кости.
скажи мне скажи мне скажи мне
нет нет сильней горячей больней до самого дна тогда может быть наверное возможно вероятно не исключено
От удара оземь оба тела, созданные из крепчайших материй божественной волей, смешались и разлетелись брызгами, пылью, паром.
скажи мне скажи мне скажи мне
я уже сказала тебе сказала тебе дурачок да да да еще раз еще сильнее возлюбленный мой
От гнева он не помнил себя. Собрав воедино всю свою суть, ожидал, пока она сделает то же – но она, расточившись горячим кровавым туманом, облепила его и ворвалась внутрь – в уши, глаза, в ноздри и в рот.
И он понял.
Нити судьбы, пульсирующе-красные артерии, сплелись и слились в одной точке, в месте под названием Альбион; в одном существе – уродливом искореженном полупризрачном младенце.
Конечно же, никто, кроме Слэн, не мог быть хранителем этой тайны.
Чтобы родиться во плоти, нужно пройти через утробу. Другого пути от начала мира нет и не будет.
Он засмеялся, раскрывая черные крылья. Отобрать у предателей последнее, что у них еще есть, очистить и войти в мир теми же вратами, которые он уже разверзал однажды, насилуя Каску во время Затмения – это самая лучшая шутка из всех, что может измыслить судьба. Самое извращенное преступление, каким может утешиться зло.
Его спасители. Его жертвы.
Его родители.
Ну таперича, когда с мраком и крипотой покончили, дадим народу нежности и флаффа. Повторяю: я ООООЧЕНЬ люблю пейринг Гаттс/Каска.
Сто раз, тысячу раз
В траве сидел кузнечик.
Смотрел выпуклыми глазами сразу во все стороны, шевелил усами и пиликал ножкой о крылышко, издавая на удивление громкую трель, а ему со всех сторон отвечали другие кузнечики и кузнечихи.
Прыжок – и он оказался на голой груди Каски. Прямо там, где клеймо. Гатс не хотел, чтобы Каска спросонья случайно раздавила стрекотуна. Он сложил пальцы для щелчка и уже примерился было к зеленокрылому конику – как тот снова прыгнул и затерялся в траве.
– Ты чего? – спросила сонная Каска.
Да уж. Открывает это она глаза, а он тут примерился сиське щелбан отвесить. Гатс кашлянул и накрыл Каскину грудь ладонью.
– Тут это... кузнечик на тебя присел. Я его стряхнуть хотел. По-дурацки вышло, да?
Каска покосилась на место посадки кузнечика, которое Гатс пока старательно обходил стороной. Он не касался клейма – по себе знал, что даже здесь, на острове эльфов, его неприятно касаться.
– Ты насытишься когда-нибудь? – Каска нахмурила брови, но голос не был сердитым, и высвободиться из объятий она не спешила – наоборот, начала тереться бедром о бедро Гатса. От этого в паху налилось сладким зудом и тяжестью.
– Помнишь, что я сказал тогда? Что буду любить тебя еще сто раз. Тысячу раз.
Ах, руку бы мне сейчас, в очередной раз подосадовал Гатс. Как мне сейчас нужны две руки! А лучше – три. А есть только одна, и приходится отрываться от Каскиной груди, чтобы запустить пальцы в мокрый пушок под ее животом, и дальше – в скользкое тепло расщелины, где живет упругая горошинка, словно еще один сосок, набухающий и пружинящий в щепотке.
– Где ты всему этому научился? – спросила Каска, когда они купались в ручье.
– В книжке прочитал.
– Прочита-ал?
– А ты думала, я совсем дубина безмозглая, только и знаю, что мечом махать? Пришлось научиться, когда тысяченачальником стал. А то как донесения читать? Ух, и упирался же я, даже тысячу принимать не хотел. Но с Гриффитом не поспоришь, заставил.
– Что да, то да, – Каска обхватила себя руками за плечи, ссутулилась, сжалась вся и пошла прочь, поднимая бедрами волну. – Заставлять он умел...
Гатс готов был себе язык откусить. Он треснул себя кулаком по лбу и пошел догонять.
– Каска! Погоди! Я не хотел! Прости!
– За что извиняться? – Каска натянула рубаху, села, обхватила колени. – Рано или поздно кто-то заговорил бы о нем. Рано или поздно пришлось бы о нем говорить.
– Да провалился бы он в преисподнюю, – буркнул Гатс.
– Он преисподнюю на землю привел, – в глазах Каски заблестели слезы, и Гатс опять почувствовал ту жгучую, опьяняющую нежность, от которой ему самому хотелось плакать.
Они избегали разговоров. Наслаждались вновь обретенной способностью радоваться, жить, любить, вознаграждали себя за все, что… Память о страшном никуда не делась – но она была как клеймо: порой зудит, но не болит и не кровоточит.
Пока он не заговорил о Гриффите, дурачина такой.
– Почему… – сдавленно сказала Каска. – Почему он сделал это с нами?
Гатс пожал плечами. Много раз он задавался этим вопросом, и не находил ответа, кроме старой непристойной шутки. «Почему кот лижет себе яйца? Да потому что может».
– Неважно, – сказал он. – Я отыщу его и убью.
– Ты? Один?
Гатс прикусил свой дурной язык.
– Ты уйти надумал, – Каска ткнула его локтем в бок. – Сукин ты сын, Гатс: ты решил уйти, и опять один, без меня!
– Я не... Я просто...
– Ты просто боишься, что со мной опять случится что-нибудь, и ты этого не переживешь. А обо мне ты подумал, засранец? Каково мне будет тут сидеть и думать, сколько ты ран уже получил и жив ли еще? – Каска вырвала пучок травы и швырнула им в Гатса. – Ну уж нет. Пойдем – так вместе. Или ты намылился опять потихоньку собраться и удрать до света?
– Вот только по роже меня бить не надо опять, – Гатс на всякий случай поднял руку.
– Иди ты, бить тебя еще, – Каска выдернула метелку дикого овса и хлестнула его по пальцам, а потом закусила стебель, высасывая сок. – Мы с тобой муж и жена, Гатс. Куда ты, туда и я. Не бойся, обузой не буду.
– Ты мне и не была никогда обузой…
– Была, и еще какой. Но теперь забудь.
– Ты понимаешь, что мы на смерть идем? – проговорил он безнадежно.
Каска только плечом повела:
– Первый раз, что ли?
Встала, выпрямилась во весь рост. Окинула взглядом горизонт.
– Он же не остановится. Если мы струсим, если здесь затаимся – он и сюда придет. А как он назвал свою банду уродов, мерзавец?
Каска на удивление многое помнила.
– Это простить нельзя. Это… я бы ему простила то, что он сделал со мной – но это…
– Ты обнимала его, – вырвалось у Гатса.
Каска снова села, потом легла навзничь в траву.
– Дело не в том, что я тебя слабой считаю. Я не считаю, – продолжал Гатс. – Дело в том, что на нем сейчас тело нашего сына. И когда настанет время нанести удар…
– Плохо ты знаешь женщин, если думаешь, что я не смогу, – проговорила Каска.
Гатс не нашелся, что сказать. Он и в самом деле плохо знал женщин.
Ну что ж – значит, так. Он испытал внезапное облегчение. Конечно, она пойдет. Они все пойдут. Каска права – Гриффит рано или поздно придет сюда. Можно прятаться, можно делать вид, что побег совершился, что мучения закончились, можно валяться в траве, есть абрикосы и сливы, ждать яблок, слушать кузнечиков, любить Каску, как обещал: сто раз. Тысячу раз. На лугу, в гамаке, на белом песке у моря и в море, как Исидро с Исмой… Но Гриффит придет сюда. Непременно придет.
– С завтрашнего утра начинаем упражняться. Ты, может и способна раскроить черепа трем мужикам за раз, но там будет кое-что пострашнее.
– А почему завтра? Давай пойдем в рощу, выломаем себе по палке…
– А потому что я тебе задолжал еще одну позу. Вот смотри, если я встану, а ты сделаешь вот так…
– …То я повернусь неловко и поломаю тебе все хозяйство, – Каска толкнула его в грудь. – Лежи. Теперь я сверху.
Зверь
Жрать. Ебать. Убивать.
Это значит – жить.
Потому что если не жрать, то жить не получится, а если не ебать и не убивать, то вроде как и незачем. Пусто, пресно, как в лихоманке собственные сопли глотать.
Единственное, о чем сожалел – так это о том, что не сразу понял, к чему глазастая хреновинка нужна. Нашлась она в подполе, куда папашка Вьяльда пихнул за какую-то провинность. Деревня на древнем городище стояла, люди, когда подполы копали, всякую всячину находили – черепки, монеты старинные, бронзовую утварь, ежели повезет... А Вьяльд хреновинку нашел. Плакал один в темноте, ковырял от нечего делать стену пальцем – и нашел. Мать увидела – выбросила: дьявольское, мол, творение. Нос, глаза, рот не на тех местах и перекособочены. Глядеть – и то с души воротит. Выбросила – а хреновинка потом нашлась, сама под ногу подвернулась, когда на пригорке гусей пас. Теперь уж не показывал, схоронил. Как знал, что пригодится.
Пригодилась, когда на старости лет подыхать начал. В брюхе шишка выросла, сначала жрать мешала, потом болела все сильнее, и когда уж совсем невтерпёж стало, кровью блевал, кровью срал, тогда взмолился – как же так, Господи? Ведь честно же прожил, не хуже всех. Жену, суку, терпел – не прибил же, детей-спиногрызов как-никак на ноги поставил, десятину платил исправно, по праздникам в церковь ходил. За что?
И Бог услышал. И смилостивился. И потребовал жертвы.
Ох и рожи были у жены, у невестки и ее выпиздышей, когда божье воинство явилось по их души. Ох и рожи! Потом каждый раз вспоминал – веселился.
И вот тут она началась – жизнь. Настоящая жизнь. Полной чашей – без страха, без сожалений. Война. Кровь по колено. Намотанные на локоть кишки. Пущенные по кругу девки. Весёлая игра «поймай выблядка на копьё».
Вдруг откуда ни возьмись – эти говнюки, Ястребы. И чего все на них молились? Командир – пидор, на лбу написано, что пидор, помощница у него – баба, солдаты… Да что это за солдаты, раз ими командуют пидор и баба? «Убийца ста человек Гатс», ты посмотри! Вьяльд не меньше народу положил – а кто его называет «убийцей ста человек»? Сражаешься, жопу рвёшь – тебе хрен на блюде, а пидору белобрысому – звание генерала и графский титул. Ястребы во дворце пируют, Адские псы – на задворках города. Жизнь – говно.
И хуже всего – война кончилась. Война, а с ней все радости и веселье.
Когда Гриффита кинули в застенок, Вьяльд и сам отдыхал за решёткой. Кинул палку дворянке, ошибся маленько. Приговорили к повешению – и дня казни он ждал с затаенной радостью. Все рисовал себе в голове, как при короле и прочих высоких господах поломает колодки, оторвёт яйца палачу, сожрёт епископа и выебет принцессу.
Но вышло даже еще лучше. Король сделал его гвардейцем. Король обласкал Адских псов и велел охранять свою священную особу.
Вьяльд жрал самое лучшее мясо и самые жирные пироги, ёб самых свежих девок и убивал тех, на кого король пальцем укажет. Вот это была жизнь! Одно худо – король так и не велел убить Гриффита. Для себя приберегал, не иначе.
Да, это жизнь была. Пока хреновинка не забеспокоилась и не начала посылать сны один другого тревожней. И в этих снах являлся сучий Гриффит, и по всему выходило, что Гриффита избрал Бог, чтобы сделать Повелителем Демонов.
Сны тревожили и требовали действия. Вломиться в Башню Тысячелетия, перебить охрану и спасти Гриффита.
Ха. Перебить охрану – оно было бы даже в радость. Но зачем? Чтобы белобрысый пидор опять стал главным и срал Вьяльду на голову? Да пошёл ты, отвечал он Богу в своих снах. А наяву подумывал – не вломиться ли и вправду в застенок? Только не спасать Гриффита, а оторвать белую башку, забить ее в задницу и бросить труп в бездонную пропасть под башней.
Но Вьяльд боялся это сделать. Боялся не стражи и не демонов, что, по слухам, обитали в пропасти.
Боялся, что, увидев Гриффита, падет на колени и поползет к нему, чтобы униженно целовать прах под ногами Повелителя демонов. Нет, на хрен эти затеи.
Он был сыт, пьян и как раз вертел на хую вкусненькую девку, когда от короля прибыл гонец.
Гриффит бежал. Его освободили недобитые Ястребы. Убийца ста человек Гатс проложил кровавую просеку через Башню Тысячелетия.
Вьяльд спихнул с коленей блядь, встал и расхохотался. Он отлично поужинал, крепко выпил и вдоволь наёбся.
Пришло время убивать.
Ну и мой любимый не-тру-пейринг Фарнезе/Гаттс. Почему не тру - потому что я правоверно шипперю Гаску. А почему любимый - потому что меня прет от фем-дома с даб-коном. И вообще картина "мелкая девица насилует брутального мужЫка" содержит бездонный резерв черного юмора.
Ёбаный стыд
Всяко бывало. И били, и ранили без счета, и калечили, и пытали, и даже изнасиловали один раз — но то был здоровенный кабан, а тут девчонка, которую он мог бы чихом убить.
Вот только сил не хватало даже на один хороший чих.
Ни на что.
Сначала бой с Апостолом. Девка-бабочка била и трепала его как лён, на земле и в небе. Ей таки пришел конец, но и из него можно было веревки вить — а пришлось биться почти без передыху с этими дураками в железных цепях. А потом — день в железной клетке скрюченным в три погибели. Еще допрос у этой пигалицы, но это не в счет, она только шкуру поцарапала своей плеточкой, и все. Две ночи без сна, вот что хуже. Потом бегство и одержимые псы. Одержимые кони, сука ваша мать! И, наконец, когда вроде бы можно прилечь отдохнуть — упасть отдохнуть — упасть и умереть — одержимая девка!
Ну не курва ли эта жизнь и эта судьба? Черного мечника сейчас выебут, и сделает это не Апостол и не Князь демонов, а ужаленная! Во всю голову! Девка! Размером с козу!
Мечника потом. Сначала меч. Ну и извращенка.
– Давай. Подними свой меч. Разрежь меня пополам. Сделай это.
Ага. Он даже руки поднять не мог, чтобы спихнуть ее с себя. Дыхания не хватало, веревка впивалась в шею. Одержимые сильны бесовской силой. Не Апостолы, но и не люди.
Пак! Где ты там, воробей говорящий? Приходи уже в себя, сделай что-нибудь! Я понимаю, что она сильно тебя звезданула, но мне-то досталось сильнее! Пак, она меня сейчас задушит!
И смешнее всего, что она эльфа даже не видела. Почувствовала ветерок на лице, отмахнулась как от мухи. Со всей силой одержимости.
– Па-а-ак! — заорал он вслух.
– Кого ты призываешь? Демона? Духа? Он не поможет тебе, — одержимая весело, заливисто засмеялась и полезла пальцами к шнуровке гульфика.
Отличный гульфик плотной кожи, защищает яйца от ударов и быстро развязывается, можно отлить, не снимая доспехов.
Холодные пальчики проникли в створки и накрыли пах. Попробовал высвободиться, но девка перехватила оба конца веревки одной рукой и рванула на себя. Воздух исчез. В голове помутилось, перед глазами повисло кровавое марево. Кровь бухала в ушах, словно баталия строем шла в атаку, чеканя шаг: ррах! ррах! ррах! У меня не встанет. Она не трахнет меня, потому что у меня просто не встанет. Нет сил.
– От тебя воняет.
Он глухо зарычал. А чего ты хотела, дура, я месяц не мылся.
Может, побрезгует?
– Это прекрасно. Это так... грязно.
Он не видел, но понял, что девка сделает в следующий миг. Ему этого никто никогда не делал — Каске он тогда опасался предложить, боялся ее обидеть, а апостолихе в рот совать хоть палец, хоть елдак — дураков нет...
"Так почему ты сопротивляешься? — прошептал кто-то невидимый за кровавой завесой. — Расслабься и получай удовольствие".
Одержимая сосала, как... как одержимая. И это в самом деле было грязно. Она же не соображает, что делает. Она же придет в себя и повесится на той самой веревке, которой душила меня.
Это надо остановить. Вставай. Вставай, шевелись, животное!
Нет! Не ты вставай, тупая тварь! Ты, наоборот, не вставай! Лежи как лежал! Валяйся! Это нечестно, я же потерял столько крови, ты и не должен вставать, ублюдок!
Собрав последние силы, вцепился девке в волосы и оторвал ее от себя. С трудом, как клеща.
– Ты хочешь иначе? Ты хочешь, чтобы я оседлала тебя?
Перед глазами чуть прояснилось. Проклятая штуковина торчала, чуть покачиваясь, как пьяный в красном колпаке. Девица вскочила на нее с ловкостью заправской всадницы. Застонала, прикусив губу. Он почувствовал легкое сопротивление, как тогда с Каской. Девственница. Этого только не хватало.
– Это больно, — девица качнулась вперед. — Это больно и так хорошо! Почему это грех? Прекрасно, прекрасно, что это грех — но почему?
Задыхался. Не мог ответить. И не хотел. Какой теперь смысл. Пусть кончит. Могло быть хуже. Там у нее хотя бы нет зубов.
У висельников нередко стоит. Не после смерти, а в момент повешения. Он видел.
Кто и почему повесил ту женщину? Кто и почему не добил младенца, выпавшего из нее перед казнью? За что её так? Он слишком хорошо знал братию наёмников, чтобы самому найти ответ: просто так. Люди убивают и мучают друг друга просто так. Зачем же искать извинений, если ты просто хочешь... просто...
Немного тепла холодным осенним утром...
Он кончил, сжимая зубы. Странное дело, терпеть боль всегда казалось легче. Тогда, с Каской, он почти кричал. Наверное, потому что боль — дело привычное.
Девица тоже вскрикнула. Глаза ее наполнились ужасом, потом слезами. Она упала вперед, ему на грудь, и разразилась бурными рыданиями. Над ее затылком с гордым видом победителя парил Пак.
– Спасибо, приятель, — во рту накопилась какая-то горечь, и всю ее он вложил в голос. — Очень вовремя.
Потом еще раз вдохнул и сдвинул девку с себя. Обмякший стручок, запятнанный кровью, ускользнул в гульфик словно сам собой. Вытереться бы, да нечем.
– Надень штаны.
Рыдания, сопли по лицу.
Он понимал, что надо бы как-то успокоить эту дуру, что хватит с него убитых случайно одержимцев, хватит с головой — но не было сил говорить. Треснуть ее, что ли? Чтоб разозлилась и захотела жить ради мести?
– Не бойся. Я не побегу рассказывать, как меня трахнула мелочь вроде тебя. Мы оденемся, разойдемся, и никто ничего не узнает.
Шмыгая носом, натянула штаны. Вскочила.
– Тебя поймают! Четвертуют! Сварят в масле! На кол посадят! Сожгут заживо!
Уже лучше. Не будет она вешаться, она поскачет обратно в свой лагерь — а те уже наверняка выслали погоню. Босиком по камням она далеко не упрыгает, конечно, но... Да. Вот и они. Всадник на белом коне, тот мальчишка с лисьей мордой. Отлично. Пора сваливать.
– Ну, ты выбери, что тебе по вкусу, а я пока пошёл.
Ноги подкашиваются, но это ничего. Их надо просто переставлять, одну за другой. И хорошо, что под горку.
Наверное, именно это и называется "ёбаный стыд".
И еще один фем-дом почти с нон-коном. Первый фик, который я принесла в соо. По сути, просто POV Слэн в главе Harawada-no Shouki, название которой выносит мозг переводчику, потому что Harawada - это кишки, а Shouki - "королева-шлюха".
Королева утробной похоти
Словно удары волн в каменные груди скал, словно отзвук далекой битвы, словно ритм яростного соития – удары твоего сердца, биение комка плоти под сводами ребер, неугомонный стук, который я слышала даже в самом глубоком сне, сквозь толщу земли и гниющих корней, прелой листвы и болотной грязи, там, где я пребываю всем своим существом – от века.
Я полюбила тебя с первого взгляда, дитя. В день, когда присоединился к нам Пятый, ты обнимал его личинку, нелепый кокон человеческого тела. Ты прижимал его к себе, как некую ценность – и вместе с ним взошел на алтарь, бедный упрямый муравьишка, ты до конца отказывался поверить, что твой крылатый принц уже предал тебя. Тогда я и сказала, что ты будешь совершенной жертвой. И не ошиблась – ближе к концу, истерзанный, прижатый к земле когтями Апостолов, ты все-таки был полон ярости и гнева; и я полюбила тебя, я пожрала бы тебя на месте, если бы не Череп.
Второй раз ты встретился мне в нашем собственном владении, куда занесла тебя воля одного из малых сих, тобой пораженного, тобой изрубленного в кровавое месиво. Он хотел жить. Ты хотел жить сильнее. Но, как и в первый раз, твой гнев был сильней твоей плоти. Ты сам готов был принести ее в жертву – лишь бы дотянуться до Фемто, и я пила твою боль и ненависть, как драгоценное вино. Биение твоего сердца не отпускало меня с того дня.
С тех пор я присматривала за тобой. В своей бесконечной ночи я грезила твоим мечом, твоей железной рукой, яростным огнем, пронзающим лоно мое, голодным зверем у тебя между ног. Как редко ты отпускал его на свободу, мой мальчик. Как будто тело твое существует лишь для того, чтобы наносить и получать раны.
Я терпеливо ждала, когда ты придешь, чтобы раскрыть перед тобой бедра, стиснуть израненные бока и принять тебя в свое лоно. Я плела паутину событий, выпестовывала ее с тем же тщанием, с каким Фемто ковал цепь своего воплощения. Мне же людское тело, хотя бы и совершенное, не нужно. Здесь, под землей, во влажном и смрадном чреве Клипота, я творю себе плоть из того, что ты предоставил мне: из внутренностей поверженных тобой троллей.
Правда, она хороша? Посмотри, как тонка эта оболочка, сколь прихотливы под ней переливы всех цветов и оттенков гниющего мяса. Хочешь, я сброшу ее? Хочешь припасть к обнаженному холодному стерву, вонзиться в переплетенье мертвых кишок? Не волнуйся, прекрасный мой: я готова принять тебя каждой частью этого тела. Рассеки его сталью там, где ты хочешь – и вложи свой уд в отверстую рану. Двигайся в ней, калеча и разрывая – ведь ты уже искалечил и разорвал их всех, и многих, многих других. Возьми меня в луже их крови, на груде их трупов.
Отвращение, ярость и гнев – как ты прекрасен, возлюбленный мой! Как сладостно пахнешь ты кровью и свежим потом, как приятно сорвать твой нелепый доспех и приникнуть к тебе, ощутить твою грудь на своей груди. Сколько в ней тепла, как сладко скользить в нем щекой и губами, проникать языком в рассеченную мышцу, осторожно терзать зубами сосок...
Как я люблю твой убийственный взгляд, как пленительно твое желание разорвать, расчленить, испепелить меня. Как горяча твоя кровь, которой сочится клеймо, как отдается в моем лоне твоя боль – я знаю, мое присутствие само по себе для тебя истязание, мои объятия – раскаленные клещи, мой стан – пыточный стол. И я целую твое лицо, собираю губами кровавый пот с напряженного лба и стараюсь не потерять ни единой капли.
Ты видел лицо мужчины, свое лицо, когда стон наслаждения или боли разрывает тебе уста? Ты видел себя в момент наивысшего страдания или наивысшего блаженства?
Посмотри в мои глаза. Найди там свое отражение.
Моя плоть – творение моей воли. Мое сердце не бьется – но сквозь тонкую кожу, сквозь пленку чужих потрохов я чувствую, как бьется твое.
Дай мне раздеть тебя. Выпусти зверя. Пусть твое сердце лопнет, разорванное отрадой и мукой.
Я сжимаю ногами твой стальной кулак. Я знаю, что сейчас будет.
Я не в силах противиться – пламя, пламя и сталь разрывают мне лоно, взрезают живот и отбрасывают прочь от тебя, ненаглядный.
Благодарю, мой мальчик. Благодарю. Никто еще прежде не пронзал меня так.
И еще один слэнофик. Написан по заказу публики "а выдайте-ка нам Фемто/Слэн". За исполнение взялась я, так как мне показалась интересной задача изобразить порево двух чисто духовных сущностей.
Крылья Тьмы
В верхней точке Воронки, на границе Бездны, где вихри безвременья в клочья рвут всякое существо – кроме тех, сильнейших, что царят надо всем – после напряженной погони, выматывающей силы, сознание, самую суть, он сумел настичь ее и объять своей волей.
Или это она сдалась, чтобы переменить игру?
В телесном обличии он схватил бы ее за горло, но здесь, где была невозможна никакая телесность, он сосредоточил на ней все свои устремления и окружил пристальным вниманием так, что ей невозможно было вырваться.
мне нужно переродиться
зачем дурачок тело не сокровище а обуза создавай его заново из земных элементов как делаем все мы желая посетить смертный мир покидай его как только исполнишь свое желание
мне нужна настоящая плоть перерождение в человеческом облике
для чего
чтобы спасти этот мир
спасти ха ха ха спасти
я избран для этого я возлюбленный сын бога и во мне его благоволение к смертным
благоволение к червям пожирающим друг друга смешно продолжай давно я так не смеялась
мне безразлично твое мнение шлюха я взыскую знания и ты дашь мне его
знания ха ха знания возьми если сможешь
как
заплати укради вырви его у меня как пожелаешь обольсти пытай растерзай мне все равно милый птенчик ты жаждешь знаний я жажду тебя
Каким-то образом ей удалось выскользнуть. Кануть вниз, пронзая толщу Воронки, рассекая поток истерзанных душ и по пути обрастая призрачной сутью, не плотью – но уже видимостью, обволакиваясь трепетной тьмой, подобной крыльям.
Даже здесь, на верхних планах бытия, она вся была – разверстое смрадное лоно, ненасытное нутро, принимающее без счета и все переваривающее. Слизь, слякоть, слепая кишка мироздания. Содрогаясь от омерзения, он думал о неизбежном и удивлялся лишь тому, что столь важная тайна оказалась во владении сущности столь низменной. Даже в облике чистого духа Слэн умудрялась оставаться проекцией самой грязной плоти, почвы, вечной и древней пизды, жизнь дающей и жизнь отнимающей.
Слабым отголоском памяти отозвалось нелепое совокупление в душном сумраке жарко натопленной спальни, сдавленный писк полурасцветшей женщины, острый запах ее влагалища, ее щекотные волоски на его щеках, еще детский задок, почти полностью поместившийся в ладонях. Тогда он тоже внутренне содрогался от отвращения, гадая, что извергнется раньше – семя или блевотина? Но девичья устрица на вкус была все же приятней старческого червячка, и, вспомнив о мертвом сатире, он отомстил женщине так же: поцелуем запечатлел на ее губах вкус ее собственного срама – а потом придавил собой и вошел, разрывая девственную плеву, зажимая ладонью рот.
о ком ты думал тогда скажи мне и я скажу тебе
не дождешься сука
Теперь и его черные крылья трепал неистовый ветер на пути к земле. Вниз, вниз, все они таковы – падение неизбежно, и потому они стремятся выдать его за полет. Что за насмешка – у нее тоже есть черные крылья.
гатс гатс так его зовут нашего мальчика хочешь узнать где он хочешь ощутить его я чувствую его все время там на границе где так жарко в самом месиве в крови и в огне он всегда там любимая моя игрушка
заткнись
если ты хотел его почему ты не взял его скажи мне и я скажу тебе
заткнись
о-о-о я вижу я знаю ты искал для него большей боли ты правильно выбрал ты быстро учишься но что он сделал тебе скажи мне скажи мне и я скажу тебе
никогда
Мир сгущался. Плотнел, тяжелел – стремительное движение замедлялось, они рассекали пространство и время все еще с бешеной скоростью, любую из низших душ убила бы эта скорость – но для них двоих это было как падение сквозь патоку. Их оболочки раскалились от трения о воздух, крылья сгорали дотла и в то же мгновенье отрастали снова – шлейф черного пепла тянулся за ними, расточаясь на холодных ветрах.
Он протянул руки, впился когтями в шипящую пузырящуюся плоть. Рывком раздвинул колени и воткнулся в сердцевину, неважно куда – пылающий фаллос пролагал себе путь сквозь мясо и кости.
скажи мне скажи мне скажи мне
нет нет сильней горячей больней до самого дна тогда может быть наверное возможно вероятно не исключено
От удара оземь оба тела, созданные из крепчайших материй божественной волей, смешались и разлетелись брызгами, пылью, паром.
скажи мне скажи мне скажи мне
я уже сказала тебе сказала тебе дурачок да да да еще раз еще сильнее возлюбленный мой
От гнева он не помнил себя. Собрав воедино всю свою суть, ожидал, пока она сделает то же – но она, расточившись горячим кровавым туманом, облепила его и ворвалась внутрь – в уши, глаза, в ноздри и в рот.
И он понял.
Нити судьбы, пульсирующе-красные артерии, сплелись и слились в одной точке, в месте под названием Альбион; в одном существе – уродливом искореженном полупризрачном младенце.
Конечно же, никто, кроме Слэн, не мог быть хранителем этой тайны.
Чтобы родиться во плоти, нужно пройти через утробу. Другого пути от начала мира нет и не будет.
Он засмеялся, раскрывая черные крылья. Отобрать у предателей последнее, что у них еще есть, очистить и войти в мир теми же вратами, которые он уже разверзал однажды, насилуя Каску во время Затмения – это самая лучшая шутка из всех, что может измыслить судьба. Самое извращенное преступление, каким может утешиться зло.
Его спасители. Его жертвы.
Его родители.
Ну таперича, когда с мраком и крипотой покончили, дадим народу нежности и флаффа. Повторяю: я ООООЧЕНЬ люблю пейринг Гаттс/Каска.
Сто раз, тысячу раз
В траве сидел кузнечик.
Смотрел выпуклыми глазами сразу во все стороны, шевелил усами и пиликал ножкой о крылышко, издавая на удивление громкую трель, а ему со всех сторон отвечали другие кузнечики и кузнечихи.
Прыжок – и он оказался на голой груди Каски. Прямо там, где клеймо. Гатс не хотел, чтобы Каска спросонья случайно раздавила стрекотуна. Он сложил пальцы для щелчка и уже примерился было к зеленокрылому конику – как тот снова прыгнул и затерялся в траве.
– Ты чего? – спросила сонная Каска.
Да уж. Открывает это она глаза, а он тут примерился сиське щелбан отвесить. Гатс кашлянул и накрыл Каскину грудь ладонью.
– Тут это... кузнечик на тебя присел. Я его стряхнуть хотел. По-дурацки вышло, да?
Каска покосилась на место посадки кузнечика, которое Гатс пока старательно обходил стороной. Он не касался клейма – по себе знал, что даже здесь, на острове эльфов, его неприятно касаться.
– Ты насытишься когда-нибудь? – Каска нахмурила брови, но голос не был сердитым, и высвободиться из объятий она не спешила – наоборот, начала тереться бедром о бедро Гатса. От этого в паху налилось сладким зудом и тяжестью.
– Помнишь, что я сказал тогда? Что буду любить тебя еще сто раз. Тысячу раз.
Ах, руку бы мне сейчас, в очередной раз подосадовал Гатс. Как мне сейчас нужны две руки! А лучше – три. А есть только одна, и приходится отрываться от Каскиной груди, чтобы запустить пальцы в мокрый пушок под ее животом, и дальше – в скользкое тепло расщелины, где живет упругая горошинка, словно еще один сосок, набухающий и пружинящий в щепотке.
– Где ты всему этому научился? – спросила Каска, когда они купались в ручье.
– В книжке прочитал.
– Прочита-ал?
– А ты думала, я совсем дубина безмозглая, только и знаю, что мечом махать? Пришлось научиться, когда тысяченачальником стал. А то как донесения читать? Ух, и упирался же я, даже тысячу принимать не хотел. Но с Гриффитом не поспоришь, заставил.
– Что да, то да, – Каска обхватила себя руками за плечи, ссутулилась, сжалась вся и пошла прочь, поднимая бедрами волну. – Заставлять он умел...
Гатс готов был себе язык откусить. Он треснул себя кулаком по лбу и пошел догонять.
– Каска! Погоди! Я не хотел! Прости!
– За что извиняться? – Каска натянула рубаху, села, обхватила колени. – Рано или поздно кто-то заговорил бы о нем. Рано или поздно пришлось бы о нем говорить.
– Да провалился бы он в преисподнюю, – буркнул Гатс.
– Он преисподнюю на землю привел, – в глазах Каски заблестели слезы, и Гатс опять почувствовал ту жгучую, опьяняющую нежность, от которой ему самому хотелось плакать.
Они избегали разговоров. Наслаждались вновь обретенной способностью радоваться, жить, любить, вознаграждали себя за все, что… Память о страшном никуда не делась – но она была как клеймо: порой зудит, но не болит и не кровоточит.
Пока он не заговорил о Гриффите, дурачина такой.
– Почему… – сдавленно сказала Каска. – Почему он сделал это с нами?
Гатс пожал плечами. Много раз он задавался этим вопросом, и не находил ответа, кроме старой непристойной шутки. «Почему кот лижет себе яйца? Да потому что может».
– Неважно, – сказал он. – Я отыщу его и убью.
– Ты? Один?
Гатс прикусил свой дурной язык.
– Ты уйти надумал, – Каска ткнула его локтем в бок. – Сукин ты сын, Гатс: ты решил уйти, и опять один, без меня!
– Я не... Я просто...
– Ты просто боишься, что со мной опять случится что-нибудь, и ты этого не переживешь. А обо мне ты подумал, засранец? Каково мне будет тут сидеть и думать, сколько ты ран уже получил и жив ли еще? – Каска вырвала пучок травы и швырнула им в Гатса. – Ну уж нет. Пойдем – так вместе. Или ты намылился опять потихоньку собраться и удрать до света?
– Вот только по роже меня бить не надо опять, – Гатс на всякий случай поднял руку.
– Иди ты, бить тебя еще, – Каска выдернула метелку дикого овса и хлестнула его по пальцам, а потом закусила стебель, высасывая сок. – Мы с тобой муж и жена, Гатс. Куда ты, туда и я. Не бойся, обузой не буду.
– Ты мне и не была никогда обузой…
– Была, и еще какой. Но теперь забудь.
– Ты понимаешь, что мы на смерть идем? – проговорил он безнадежно.
Каска только плечом повела:
– Первый раз, что ли?
Встала, выпрямилась во весь рост. Окинула взглядом горизонт.
– Он же не остановится. Если мы струсим, если здесь затаимся – он и сюда придет. А как он назвал свою банду уродов, мерзавец?
Каска на удивление многое помнила.
– Это простить нельзя. Это… я бы ему простила то, что он сделал со мной – но это…
– Ты обнимала его, – вырвалось у Гатса.
Каска снова села, потом легла навзничь в траву.
– Дело не в том, что я тебя слабой считаю. Я не считаю, – продолжал Гатс. – Дело в том, что на нем сейчас тело нашего сына. И когда настанет время нанести удар…
– Плохо ты знаешь женщин, если думаешь, что я не смогу, – проговорила Каска.
Гатс не нашелся, что сказать. Он и в самом деле плохо знал женщин.
Ну что ж – значит, так. Он испытал внезапное облегчение. Конечно, она пойдет. Они все пойдут. Каска права – Гриффит рано или поздно придет сюда. Можно прятаться, можно делать вид, что побег совершился, что мучения закончились, можно валяться в траве, есть абрикосы и сливы, ждать яблок, слушать кузнечиков, любить Каску, как обещал: сто раз. Тысячу раз. На лугу, в гамаке, на белом песке у моря и в море, как Исидро с Исмой… Но Гриффит придет сюда. Непременно придет.
– С завтрашнего утра начинаем упражняться. Ты, может и способна раскроить черепа трем мужикам за раз, но там будет кое-что пострашнее.
– А почему завтра? Давай пойдем в рощу, выломаем себе по палке…
– А потому что я тебе задолжал еще одну позу. Вот смотри, если я встану, а ты сделаешь вот так…
– …То я повернусь неловко и поломаю тебе все хозяйство, – Каска толкнула его в грудь. – Лежи. Теперь я сверху.
no subject
no subject
no subject
То есть не открыться бехелит может. А отменить открытый уже можно? Может в принципе человек посмотреть на эти рожи, и решить, что нуегонафиг( без последствий для себя)? Я с этим сеттингом только-только знакомлюсь, потому и спрашиваю.
no subject
Но его сил хватает, чтобы рулить вероятностями, вовремя подталкивая события в нужном направлении.
Может в принципе человек посмотреть на эти рожи, и решить, что нуегонафиг( без последствий для себя)?
В принципе, наверное, может - граф не стал приносить в жертву дочь, и Рука бога свалила.
Но тут двояко. С одной стороны, граф помер и его душу утащили в адЪ. То есть, возможно, механизм "мера за меру" - за ложный вызов возьмут тебя самого. А с другой стороны, граф-то помер не от Руки бога, а от того, что его до не совместимого с жизнью состояния искалечил Гаттс. Если бы на момент вызова он был жив-здоров, то неизвестно, как бы дальше пошло.
no subject
no subject
Хотя нафига было бы орфографию корёжить, не знаю.
no subject
no subject
И про Гатса и Каску мне понравилось, и про Вьяльда.
no subject