![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Берсерк: феминистская рецепция-5
Трансцендентный прорыв Гаттса имеет неожиданные для Гаттса последствия: он встречается с трансцендентным существом, Рыцарем-Черепом. Череп делает мрачное пророчество: через год всему пиздец, готовься.
А в это время Гриффит делает в оный пиздец свой первый шаг: идет трахать принцессу.
Да, давайте поговорим о принцессе. Лично я считаю, что нормальные женские персонажи у Миуры ведут счет именно с принцессы. Хотят тут нажо сделать оговорку: хотя королева и была типичным "злодеем недели", Миура и ее сумел сделать достаточно субъектной, наделить своей историей, собственными мотивациями (она не просто так агрится на Гриффита - она любила герцога Юлиуса и мстит за него), и все это на очень маленьком пространстве. Но это он так, разгон брал. А вот Шарлотта - это уже взятый разгон.
Начинает она как типичная девочка-девочка, фантазийная принцесса, влюбленная в прекрасного рыцаря. Точнее, в прекрасный образ, созданный ее воображением. Да, она вся сосредоточена на Гриффите. Но когда Гриффита за его сексуальные подвиги кидают в застенок, принцесса резко обретает субъектность. Она отоваривает своего папашку по чайнику пяткой, когда папашка лезет к ней с нехорошими поползновениями. Она выбирается из-под домашнего ареста, чтобы связаться с Ястребами. Она лично встречает команду по освобождению Гриффита и проводит их к Башне Тысячелетия, убрав с дороги солдат. Она весьма решительно настаивает на том, чтобы последовать за Ястребами: спорит с Каской, Гаттсом, угрожает, уговаривает. Она спускается в темное страшное подземелье.
И самое главное - она единственная не теряет веру в Гриффита, хотя остальные Ястребы видят в нем только беспомощного калеку. И когда наемный убийца плюет в него ядовитой стрелой из сарбакана, принцесса закрывает его собой.
Этот образ у Миуры получился гораздо лучше образа Каски - видно возрастание принцессы над собой. Она постоянно дрожит, балансирует на грани обморока, всего пугается - но преодолевает себя и продолжает путь. Она выглядит гораздо лучше, чем Каска, которая наоборот, в самый неподходящий момент начинает ревновать, ангститься и тормозить.
Вообще, чем больше Миура в этих главах пытается придать субъектности Каске, тем хуже у него получается. Да, Каске удается спасти остатки Ястребов, когда король отдает приказ перебить их. Но у нее нет никаких идей насчет того, как Ястребам быть дальше. Она не предлагает их службу враждебным Мидланду дворам, не пытается использовать политические рычаги - Ястребы просто бандитствуют потихоньку на окраине Мидланда, вызывая недовольтво окрестных феодалов, которые в конечном счете собира.т наемников, чтобы покончить с ними. И тут Каска в очередной раз оказывается в роли дамзель ин дистресс: ее чуть не убивает Силат. Конечно, появляется Гаттс, чтобы спасти день. Потом ее чуть не насилует Вьяльд - и снова Гаттс спасает день. Стоп, мы забегаем вперед. Ведь до Вьяльда была еще нелепая попытка самоубийства Каски - надо ли говорить, что день опять спас Гаттс. После чего признался Каске в любви, а также все, что я имею в виду.
(Тут я начинаю иронизировать почем зря, потому что на самом деле эта любовная сцена невероятно трогательная, и называется она "Раны". Двое девственников-травматиков - это всегда неописуемо трогательно в литературе. Хотя ИРЛ нередко это полная жопа).
И начинается это, естественно, с того, что Каска кидается на Гаттса с мечом, обвиняя его в том, что Гриффит ебанулся и полез трахать принцессу после его ухода. А потом, когда Гатс позволяет себя ранить, расклеивается и пытается покончить с собой - "Я не смогла стать женщиной того, кого люблю... Не смогла защитить его мечту... Я больше не могу". Трансцендентный проект Гриффита накрылся, своего нет, в имманентности существовать невозможно, потому что нужно вести за собой людей и принимать решения. Пойду в речке утоплюся.
И Гаттс, конечно, не дает ей пойти в речке утопиться, и тут ее пронзает, что в тот день, когда он уходил, она переживала не только за Гиффита - "Я не могла отвести глаз от того, кто уходил и не оглядывался". До нее доходит, что Гаттс за отчетный период ради нее получил немереное количество ран, что и сейчас он позволил ей ткнуть себя мечом - словом, цундэрэ переходит в стадию "дэрэ-дэрэ", после чего ребята этим трогательно и нежно занимаются, пока Каска не предлагает Гаттсу догги-стайл и того не накрывает флэшбэком его собственное изнасилование.
Он же стал мужчиной. А в мире, где он вырос, это значит - насильником.
Он душит Каску, видя на ее месте маленького себя. Вовремя опомнившись, впадает в раскаяние, и, не различая памяти и реальности, рассказывает Каске о том, как его изнасиловал Донован и как он убил Гамбино. Называет Каску то "Гамбино", то "отец". Придя в себя окончательно, рассыпается в извинениях и порывается убежать. И тут Каска удерживает его, обнимает и предлагает "исцелить раны друг друга". На самом деле до исцеления им, конечно, далеко - но они, по крайней мере, могут больше не притворяться друг перед другом железными людьми без слабости. МЕжду ними происходит второй акт, на этот раз уже без заскоков и флэшбэков, и... нет, картинка лучше тысячи слов:
Вообще, психоанализ у Миуры занимает огромное место, и при этом он в основном графичен, Миура оперирует не словами, а визуальными средствами. Одно из самых ярких воспоминаний Гаттса - отец сначала избил его, потом проявил заботу, дал бальзам замазать рану. НО прежде чем он появился со своим бальзамом, Гаттс пытался утешится, упражняясь с мечом. Совершая физические усилия, совершенствуя навык, он обретал душевное равновесие, и самое главное - обретал субъектность. Но Гамбино раз раз разом выпинывал его обратно в объектность, изобретая для этого новые средства: "Он завел собаку и называл ее "мальчик", а ко мне даже не обращался по имени. Чтобы получить от приемного отца заботу, Гаттсу приходилось сначала получать колотушки и предательства. Единственным дозволенным способом обретения объектности было убийство, единственным местом, где Гаттс мог быть собой, а не канализацией эмоций Гамбино - поле боя. И хотя в фэндоме много шутят на тему размера Гаттсовых мечей, я считаю, что меч тут не фаллический символ. Меч для Гаттса - своеобразный родитель, отсутствующая материнская фигура. Гаттс таскается с ним везде, как другой ребенок таскался бы с куклой, но меч больше Гаттса, потому что родитель и должен быть больше ребенка!
Видимо, именно ревность и "цун-цун" Каски, постоянно поучаемые от нее колотушки, сыграли свою роль: Гаттс привык к тому, что колотушки неразрывно связаны с проявлениями заботы. Как и у многих детей абьюзеров, у него в голове переключены контакты.
И еще один существенный момент. Гаттса накрыло, когда Каска приняла позу пьющей лани - самую "объективирующую" сексуальную позицию, когда женщину можно трахать, вообще не видя ее лица. Да, и мужчину тоже. И самого Гаттса трахнули именно так. То есть, флэшбэки Гаттса накрыли, когда женщина ему предложила себя как чистый объект. Оказалось, что для него немыслимо заниматься сексом, если нет партнера, а есть объект. Для него немыслимо вообще так жить, эта ситуация отбрасывает его даже не в детство - в могилу. "Почему ты не умер тогда, под телом матери?!" - слова, которые стоили Гамбино жизни.
После секса Гаттс делает еще одно признание: с того самого "первого раза", когда Гриффит уложил Каску согревать его своим телом, ее прикосновения не вызывали в нем отвращения. Никому другому он не позволял себя касаться - исключение составляли Гриффит, к которому Гаттс привык и принял, и Пиппин - которому Гаттс возразил локтем в челюсть но на Пиппина этот аргумент не подействовал. Впрочем, больше его Пиппин и не хватал.
И второе важное признание, которое он делает - он осознал свой трансцендентный проект и связывает его именно с мечом. Он не хочет ни королевства, ни богатства, ниславы - а хочет он быть лучшим мечником мира, достигая в этом деле пределов совершенства. И Каске он предлагает разделить эту мечту - странствовать вместе, чтобыона могла найти свое собственное предназначение, свой выход в трансцендентность.
Но сначала они хотят спасти Гриффита. Как бы там ни было, они оба любят его, каждый по-своему, и это чувство связывает их ничуть не меньше, чем вспыхнувшая любовь друг к другу.
А в это время Гриффит делает в оный пиздец свой первый шаг: идет трахать принцессу.
Да, давайте поговорим о принцессе. Лично я считаю, что нормальные женские персонажи у Миуры ведут счет именно с принцессы. Хотят тут нажо сделать оговорку: хотя королева и была типичным "злодеем недели", Миура и ее сумел сделать достаточно субъектной, наделить своей историей, собственными мотивациями (она не просто так агрится на Гриффита - она любила герцога Юлиуса и мстит за него), и все это на очень маленьком пространстве. Но это он так, разгон брал. А вот Шарлотта - это уже взятый разгон.
Начинает она как типичная девочка-девочка, фантазийная принцесса, влюбленная в прекрасного рыцаря. Точнее, в прекрасный образ, созданный ее воображением. Да, она вся сосредоточена на Гриффите. Но когда Гриффита за его сексуальные подвиги кидают в застенок, принцесса резко обретает субъектность. Она отоваривает своего папашку по чайнику пяткой, когда папашка лезет к ней с нехорошими поползновениями. Она выбирается из-под домашнего ареста, чтобы связаться с Ястребами. Она лично встречает команду по освобождению Гриффита и проводит их к Башне Тысячелетия, убрав с дороги солдат. Она весьма решительно настаивает на том, чтобы последовать за Ястребами: спорит с Каской, Гаттсом, угрожает, уговаривает. Она спускается в темное страшное подземелье.
И самое главное - она единственная не теряет веру в Гриффита, хотя остальные Ястребы видят в нем только беспомощного калеку. И когда наемный убийца плюет в него ядовитой стрелой из сарбакана, принцесса закрывает его собой.
Этот образ у Миуры получился гораздо лучше образа Каски - видно возрастание принцессы над собой. Она постоянно дрожит, балансирует на грани обморока, всего пугается - но преодолевает себя и продолжает путь. Она выглядит гораздо лучше, чем Каска, которая наоборот, в самый неподходящий момент начинает ревновать, ангститься и тормозить.
Вообще, чем больше Миура в этих главах пытается придать субъектности Каске, тем хуже у него получается. Да, Каске удается спасти остатки Ястребов, когда король отдает приказ перебить их. Но у нее нет никаких идей насчет того, как Ястребам быть дальше. Она не предлагает их службу враждебным Мидланду дворам, не пытается использовать политические рычаги - Ястребы просто бандитствуют потихоньку на окраине Мидланда, вызывая недовольтво окрестных феодалов, которые в конечном счете собира.т наемников, чтобы покончить с ними. И тут Каска в очередной раз оказывается в роли дамзель ин дистресс: ее чуть не убивает Силат. Конечно, появляется Гаттс, чтобы спасти день. Потом ее чуть не насилует Вьяльд - и снова Гаттс спасает день. Стоп, мы забегаем вперед. Ведь до Вьяльда была еще нелепая попытка самоубийства Каски - надо ли говорить, что день опять спас Гаттс. После чего признался Каске в любви, а также все, что я имею в виду.
(Тут я начинаю иронизировать почем зря, потому что на самом деле эта любовная сцена невероятно трогательная, и называется она "Раны". Двое девственников-травматиков - это всегда неописуемо трогательно в литературе. Хотя ИРЛ нередко это полная жопа).
И начинается это, естественно, с того, что Каска кидается на Гаттса с мечом, обвиняя его в том, что Гриффит ебанулся и полез трахать принцессу после его ухода. А потом, когда Гатс позволяет себя ранить, расклеивается и пытается покончить с собой - "Я не смогла стать женщиной того, кого люблю... Не смогла защитить его мечту... Я больше не могу". Трансцендентный проект Гриффита накрылся, своего нет, в имманентности существовать невозможно, потому что нужно вести за собой людей и принимать решения. Пойду в речке утоплюся.
И Гаттс, конечно, не дает ей пойти в речке утопиться, и тут ее пронзает, что в тот день, когда он уходил, она переживала не только за Гиффита - "Я не могла отвести глаз от того, кто уходил и не оглядывался". До нее доходит, что Гаттс за отчетный период ради нее получил немереное количество ран, что и сейчас он позволил ей ткнуть себя мечом - словом, цундэрэ переходит в стадию "дэрэ-дэрэ", после чего ребята этим трогательно и нежно занимаются, пока Каска не предлагает Гаттсу догги-стайл и того не накрывает флэшбэком его собственное изнасилование.
Он же стал мужчиной. А в мире, где он вырос, это значит - насильником.
Он душит Каску, видя на ее месте маленького себя. Вовремя опомнившись, впадает в раскаяние, и, не различая памяти и реальности, рассказывает Каске о том, как его изнасиловал Донован и как он убил Гамбино. Называет Каску то "Гамбино", то "отец". Придя в себя окончательно, рассыпается в извинениях и порывается убежать. И тут Каска удерживает его, обнимает и предлагает "исцелить раны друг друга". На самом деле до исцеления им, конечно, далеко - но они, по крайней мере, могут больше не притворяться друг перед другом железными людьми без слабости. МЕжду ними происходит второй акт, на этот раз уже без заскоков и флэшбэков, и... нет, картинка лучше тысячи слов:
Вообще, психоанализ у Миуры занимает огромное место, и при этом он в основном графичен, Миура оперирует не словами, а визуальными средствами. Одно из самых ярких воспоминаний Гаттса - отец сначала избил его, потом проявил заботу, дал бальзам замазать рану. НО прежде чем он появился со своим бальзамом, Гаттс пытался утешится, упражняясь с мечом. Совершая физические усилия, совершенствуя навык, он обретал душевное равновесие, и самое главное - обретал субъектность. Но Гамбино раз раз разом выпинывал его обратно в объектность, изобретая для этого новые средства: "Он завел собаку и называл ее "мальчик", а ко мне даже не обращался по имени. Чтобы получить от приемного отца заботу, Гаттсу приходилось сначала получать колотушки и предательства. Единственным дозволенным способом обретения объектности было убийство, единственным местом, где Гаттс мог быть собой, а не канализацией эмоций Гамбино - поле боя. И хотя в фэндоме много шутят на тему размера Гаттсовых мечей, я считаю, что меч тут не фаллический символ. Меч для Гаттса - своеобразный родитель, отсутствующая материнская фигура. Гаттс таскается с ним везде, как другой ребенок таскался бы с куклой, но меч больше Гаттса, потому что родитель и должен быть больше ребенка!
Видимо, именно ревность и "цун-цун" Каски, постоянно поучаемые от нее колотушки, сыграли свою роль: Гаттс привык к тому, что колотушки неразрывно связаны с проявлениями заботы. Как и у многих детей абьюзеров, у него в голове переключены контакты.
И еще один существенный момент. Гаттса накрыло, когда Каска приняла позу пьющей лани - самую "объективирующую" сексуальную позицию, когда женщину можно трахать, вообще не видя ее лица. Да, и мужчину тоже. И самого Гаттса трахнули именно так. То есть, флэшбэки Гаттса накрыли, когда женщина ему предложила себя как чистый объект. Оказалось, что для него немыслимо заниматься сексом, если нет партнера, а есть объект. Для него немыслимо вообще так жить, эта ситуация отбрасывает его даже не в детство - в могилу. "Почему ты не умер тогда, под телом матери?!" - слова, которые стоили Гамбино жизни.
После секса Гаттс делает еще одно признание: с того самого "первого раза", когда Гриффит уложил Каску согревать его своим телом, ее прикосновения не вызывали в нем отвращения. Никому другому он не позволял себя касаться - исключение составляли Гриффит, к которому Гаттс привык и принял, и Пиппин - которому Гаттс возразил локтем в челюсть но на Пиппина этот аргумент не подействовал. Впрочем, больше его Пиппин и не хватал.
И второе важное признание, которое он делает - он осознал свой трансцендентный проект и связывает его именно с мечом. Он не хочет ни королевства, ни богатства, ниславы - а хочет он быть лучшим мечником мира, достигая в этом деле пределов совершенства. И Каске он предлагает разделить эту мечту - странствовать вместе, чтобыона могла найти свое собственное предназначение, свой выход в трансцендентность.
Но сначала они хотят спасти Гриффита. Как бы там ни было, они оба любят его, каждый по-своему, и это чувство связывает их ничуть не меньше, чем вспыхнувшая любовь друг к другу.
no subject
no subject