morreth | Альфред Нойс, "Разбойник"

Ветер в клочья рвал о деревья плащ темноты ночной.
И луна, как Летучий Голландец, небесной неслась волной.
Серебром ее луч дорогу вдоль торфяника пролагал.
К деревенской харчевне старой
Старой
Старой
Лихой разбойник скакал.

Заломив французскую шапку, ворот раскрыв кружевной,
И раскинув багровый бархат плаща - крыльями за спиной,
Сапоги подтянув до бедер - и морщинки на них не видны!
И блестят дорогие каменья -
Пистолет в дорогих каменьях!
Рукоятка шпаги в каменьях! -
Словно звезды в свете луны.

Через изгородь конь перепрыгнул - во дворе была темнота.
И разбойник в закрытые ставни постучал рукоятью кнута.
Просвистел он нежную песню - кто услышал в сонном дому?
Ах, Бесс, хозяйская дочка, -
Бесс, хозяйская дочка! -
Повязала алую ленту, в темноте спустилась у нему.

"Один поцелуй, красотка - и я ухожу на разбой.
Но вернусь я завтрашним утром, чтоб тебя увезти с собой.
А если не утром - то в полдень, а если нет - при луне.
Так что жди меня лунной ночью,
Жди меня лунной ночью!
Я вернусь к тебе лунной ночью - даже ад не помеха мне".

Он взялся рукой за луку, он почти что вскочил в седло -
Но ослабла алая лента, и волна ее черных волос
Расплескалась по белой шее, растеклась по стройной спине -
И тугие черные кудри
(О, дивные черные кудри!)
Смоляные девтчьи кудри целовал он при полной луне.

Не вернулся он на рассвете и прошел в ожидании день,
И закат догорел за лесом, и упала лунная тень,
И дорога цыганской лентой обвила болото и дол,
И к дверям харчевнии старой
Старой
Старой
Отряд солдат королевских в алых мундирах пришел.

Они не сказали ни слова ни хозяину, ни жене,
Но схватили хозяйскую дочку и прижали ее к стене.
Привязали красотку к стулу, посадили возле окна -
А в окошке над нею мушкеты,
И в окошке под нею мушкеты,
И смерть глядит из мушкетов,
На дорогу глядит она.

Солдаты много шутили - "Хорошей девочкой будь!"
И одно из солдатских ружей упиралось ей дулом в грудь.
"Он вернется к тебе, красотка, он увидит тебя в окне".
И ждала она лунной ночью,
Длинной дунной ночью!
Ибо он сказал - "лунной ночью даже ад не помеха мне!"

Она чуть не сломала руки - но узлов развязать не смогла.
Она стерла до крови кожу - и кровь по рукам текла.
И, намокнув, жгуты ослабли. Словно год, час за часом тек.
Наконец позвенела полночь -
Холодная лунная полночь!
И она до ружья дотянулась, ее палец лег на курок.

Цок-цок, цок-цок, ты слышишь? Копыта звенят в ночи.
Цок-цок, цок-цок, в отдаленьи - не услышит, кричи не кричи.
Вдоль по ленте дороги, взлетев по склону на холм,
Лихой разбойник скачет
скчет,
скачет -
Лихой разбойник скачет, и замерло все кругом.

Цок-цок, в тишине морозной! Цок-цок, отзывается дол!
Все ближе, ближе и ближе - как черен ружейный ствол!
Ее глаза распахнулись, а сердце сжалось в комок -
А затем ее палец напрягся,
В лунном свете выстрел раздался -
Спасая любимого смертью, она спустила курок.

Он коня повернул в галопе, он не знал, что там у окна,
Улыбаясь и истекая кроввью, сидела она.
Он узнал только на закате, и узнав, стал сер как зола,
О черноглазой Бесси,
О дочке хозяйской, Бесси.
Что ждала его лунной ночью и во тьме за него умерла.

Он послал небесам проклятье и коня, как безумец, погнал,
И пылилась за ним дорога, и клинок обнаженный сверкал.
Были шпоры покрыты кровью, запорошен был плащ за спиной
Когда там, на большой дороге -
Застрелили его на дороге.
И кровью в пыли на дороге подплывал воротник кружевной.

Говорят, что зимнею ночью, когла ветер деревья гнет,
И луна, как Летучий Голландец, по небесным волнам плывет,
И дорогу луч ее бледный прорезает сквозь стылую тьму
К воротам харчевни старой
Старой
Старой
Разбойник убитый скачет, и ад не помеха ему.

Альфред Нойс, "Разбойник"

Не уверена.