Entry tags:
2 Вебер (и всем, кому интересно) - о восточной любви к природе
Тема-то сама по себе очень стоящая, неохота ее губить в коментах и обсуждать в компании уродцев. Так что лцучше об этом на моей площадке.
Для начала - короткая ремарка о китайском и японском языках. Почему я считаю, что знание основ языка дает мне нефиговые преверенции перед тем товарисчем, который "консультируется с китаистами"? Потому что я могу восстановить сам _образ мысли_ китайца или японца, а он - нет.
Например, я знаю, что слово "природа" почти во всех европейских языках этимологически связано с "рождать" - и это помимо нашей воли создает у нас определенное представление о природе как о всеобщем начале. Мы любим природу, с одной стороны, почтительно ("любите природу, мать вашу!") - а с другой стороны, снисходительно - мы как бы все время вырастаем из нее, все время ее превосходим - а главное, все время воспринимаем себя как нечто отдельное от нее, даже когда речь идет о нашей собственной природе. Она - наша мать еще и в том смысле, что любовь к ней - это постоянное расставание, связанное с нашим постоянным взрослением.
У китайцев же - с точностью наоборот. Слово "природа" (в китайском есть несколько слов, которые переводятся в разных контекстах на русский как "природа", но я беру именно то, что мы подразумеваем, говоря о "любви к природе" и "бережном отношении к природе") звучит как "цзы жань" (или "да цзы жань") и записывается знаками 自然 - "сам, личный, самодостаточный" и "конечность, согласие, завершенность". Слово "жань" не имеет прямого лексического эквивалента в русском - но в любом случае обозначает полную завершенность того, к чему относится. Например, 然君子 (жань цзюн цзы) означает не просто "совершенные муж, благородный муж" - а примерно "ну такой совершенный и благородный, что дальше просто некуда". В бытовой речи оно сущетвует в качестве междометия - "жань е!" - да, точно! Именно так, а не иначе! - или "бу жань!" - Нет, совсем не так, и близко рялдом не лежало.
Суммируя значения, мы видим, что природа для китайцев - это нечто "совершенно самодостаточное" (как вариант - "великое совершенно самодостаточное"). В европейском мироощущении есть оппозиция natura - natus, "природа как рождающее - я как рожденный" ("так ведь я - дитя природы; пусть дурное - но дитя!"). В китайском образе мышления этой оппозиции нет начисто. Природа "совершенно самодостаточна", а человек - ее несамодостаточная часть. Он не сын, который вырастает и уходит от матери. Он - часть целого, которая, как она ни повернись, не перестанет быть частью целого.
Вот что дает знание китайского языка человеку, который пытается постичь образ китайского мышления и чего-то там написать по этому поводу.
Поэтому "консультирующийся с китаистами" таварисч может до полного испарения фыркать и шипеть на тему "а у египтян что, была другая земледельческая культура?". Ему виднее, какая она у них была и как они понимали себя в мире. Он изучал древнеегипетский (надеюсь). Он может восстановить древнеегипетский строй мысли. Исполать. Я не претендую на его прерогативы в этой области. Но вот там, где касается китайского, этому таварисчу лучше бы засесть за словари "на совесть, не на страх" - а потом уже спорить.
Так вот, для китайца природа - "совершенно самодостаточное", а человек составляет с ней единую сущность ("единое тело", и-ти).
И тут я снова заострю ваше внимание на разнице европейского и китайского мышления, проявляющейся опять же на уровне языковом. Почти во всех европейских языках "сущность", "суть" этимологически связана с глаголом "быть, существовать". В китайском "сущность" связана с понятием 體 - "тело". Для европейца "суть вещей" - нечто нематериальное. Платоновская идея существования, связанная сразу со всеми существующими предметами, но сама по себе бестелесная. Для китайца вне тела никакой сущности нет. "Суть вещей" - 體物 - "ти у" для него в первую очередь обозначает форму. То, что можно увидеть и потрогать.
Концепция "единого тела" для китайской культуры очень важна - именно этим словом обозначается предельная и совершенная близость, тотальное взаимопроникновение и конечное понимание чего бы то ни было. Жена и муж составляют "и ти", "единое тело". Семья, "цзун", составляет "единое тело". Государство - народ, земля и правитель - составляют "единое тело". Когда человек проникся чувством, говорится, что он "стал телом" этого чувства (подобно тому, как у нас говорят "всей душой". 體仁, "ти жэнь" - "тело гуманности" - гуманный человек.
Европеец, особенно пост-романтический, т. е. 19-20 вв, любит природу как нечто отдельное и далекое от себя. Вырваться из "суеты городов и потока машин" и слиться с ее первозданным естеством, послушать птичек, подышать запахом трав... У древрего китайца таких позывов не было и, сами понимаете, не могло быть. Оппозиция "цивилизация-природа" в древнекитайской культуре отсутствует. Город является такой же частью природы, как и гора: когда Сыма Цянь прикидывает экономический потенциал того или иного княжества, он города перечисляет через запятую с реками, горами и озерами - как местности, непригодные для земледелия. Цивилизацию китайцы не считали чем-то отличным от природы и противопоставленным ей. Для людей строить города и пахать землю так же естественно, как для муравьев - строить муравейники и доить тлей. Конечно, китайцы не могли не осознавать особенности скотинки по имени "человек" и не рефлексировать над ней - но особенность эту они полагали не в цивилизации, а в культуре, и даже конкретно в письменности - "вэнь". (Следующий логический ход сделаете сами? Правильно, для древнего китайца (конечно же, ученого) люди неграмотные "у-вэнь", были ничем не лучше животных. Причем если неграмотный единоплеменник хотя бы изъяснялся на человеческом языке и потенциально мог быть проапгрейжен до уровня "вэнь", полноценного человека, и уже поэтому заслуживал минимально-человеческого отношения - то "варвар" в этом смысле оставался безнадежной скотиной, а завоевательный поход на варваров с целью захвата рабов - не более постыдным делом, чем отлов диких коней для последующего приручения).
Но и "вэнь" не окончательно отделяла человека от мира животных - об узоре на крыльях птиц или о полосах тигра и пятнах барса тоже можно было сказать "вэнь". И хотя впоследствии понятие культуурности уточнили, прибавив слово "хуа" - "измненения" (т. е. культура - это не просто "знаки", но "изменение знаков", умение самому их придумывать и компоновать), барьер между миром людей и миром животных никогда не был твердым и незыблемым.
Поэтому китайская поэзия и живопись проникнута не просто любовью к природе, а ощущением "единотелесности" с природой - совершенно отличным от романтического восхищения "свободной стихией".
Ну, например, вот стихотворение Су Ши о прозаическом и официозном мероприятии - приеме во дворце в честь праздника первого полнолуния:
Бледнеет луна над дворцом Цзяньчжан, на небе звезды редеют;
Доносит божественный ветерок курительниц аромат,
И по-лебединому в зале Тунмин в почтеньи вытянув шеи,
Как красное облако перед Юй-ди, чиновники стали в ряд.
Чиновники, выстроившиеся перед императором, для поэта - явление того же порядка, что и бледная луна над дворцом и гаснущие звезды на небе.
Или вот: Хань Юй, "Первый весенний дождик":
От дождичка улица Неба вся размокла, как свежий творог;
И нежная зелень первой травы лишь в дальней дали видна.
Как неповторим этот миг в году, как неповторимо дорог,
Когда кисеёю цветущих ив затянет Чанъань весна!
Это, по-моему, один из самых ярких примеров: поэт описывает не какую-нибудь, а городскую весну, уподобляя дела природы - деяниям человеческих рук: цветущие ивы - ткани, уличную грязь - соевому сыру.
Ну, для круглого счета - Ду Фу, еще одна весенняя зарисовка:
Две жёлтых иволги поют средь изумрудных ив.
Всё выше белых цапель строй под синь небес плывёт.
В окошке Западный Хребет молчит, в снегу застыв,
Корабль с восточных рубежей причален у ворот.
Этот стих на самом деле полон гораздо более сложной симфолики, чем городская элегия Хань Юя, но я не буду здесь заниматься ее расшифровкой, я только укажу на то, что для любования вечными снегами поэт находит совершенно естественной раму окна, а "корабль, прошедший десять тысяч ли из Восточного У" (так в оригинале) органично замыкает образный ряд, начатый пением иволги и полетом цапель.
Вот этим вот глубоким заныриванием в бытие, ощущением своего полного органического единства с природой, и не устают умиляться культурологи. И я тоже не устаю вместе с ними, а як же ж.
А как это все связано с пресловутой восточной жестокостью? А очень просто. До того просто, что дрожь берет, когда сам проникнешься.
Во-первых, мироощущение природы как "великого самодостаточного", а себя как "единого тела" с ней неотвратимо ведет к иерархичности мировоззрения и в отношении общества, котрое китаец тоже от природы никак не отделяет. Небо вверху, земля внизу. Листва вверху, корни внизу. Голова вверху, ноги внизу. И если это поменять местами, дерево усохнет, человек помрет от прилива крови к башке, а что со вселенной случится - вообще страшно представить. Поэтому каждый должен быть на своем месте, ван вверху, простолюдин внизу, а любое поползновение что-то в этом смысле первернуть должно пресекаться со всей возможной строгостью - потому что люди и природа образуют "единое тело", и если социальный организм барахлит, значит, и вся Вселенная пробуксовывает, а когда она пробуксовывает, плохо всем людям, а значит, каждый, кто залупается, тем самысм покушается на благополучие всех.
Мера ответственности человека в этом смысле возрастает в зависимости от его места в иерархии. ну типа - когда у нас повреждены какие-то клетки эпидермиса, это терпимо, можно и не лечить - само рассосется. Например, мелкое воровство или хулиганство на низовом уровне можно оставлять вне сферы внимания государства - сельская или городская община сама найдет способы приструнить зарывающихся. А вот непорядки среди дворцовых чиновиков уже похжи на серьезные хронические заболевания, от которых колбасит весь организм-государство. Если же колбасит вана - это государству совсем гаплык, это какесли бы сердцу вздумалось в лес погуляти. Организм-государство в этом случае просто гибнет, и все.
Поэтому и мера наказаний должна возрастать не сообразно тяжести преступления - а сообразно месту преступника и того, против кого направлено преступление в иерархии общества-организма, а следовательно - общественной значимости его проступков.
Например, какой-нибудь крестьянин или мелкий лавочник Сунь Вынь решил убить своего заимодавца, чтобы долга не платить, но по ходу попался. Ему, несомненно, отрубят голову, буде он попадется на горячем - но его семью никто преследовать не будет. А вот если наш Сунь Вынь - министр, а его несостоявшаяся жертва - ван, то тогда ховайся. Тогда вырежут все три ветви рода до ноги. Почему? А потому что, во-первых, когла купец наезжает на купца - это как если бы опять же одна кровяная клетка наехала на другую. Организм этого может и не заметить. А вот если министр наехал на вана - это как если бы рука обрела автономию и начала душить хозяина. Да если ее по самы уши не отрубить, то хана всему организму! Во-вторых, семья бунтовщика составляет с ним тоже "единое тело". Особенно если он глава семьи. Если он младший член - его еще можно казнить в инивидуальном порядке, как паршивую овцу, но если глава семьи бунтовщик, то что можно сказать об остальной семье?
И наконец. Самое главное. От чего лично мне хочется выть и кусать себе локти. Китайцы - совершенно нормальные люди в эмоциональном плане, у них с жалостью и сострадаием все было в порядке. Но при этом у них было и твердое убеждение в том. что жалость и сотрадание не должны в таких делах мешать.
Чтобы объяснить, снова нужно начать издалека, вернувшись к опять же человеколюбию, "жэнь". Человеколюбие, формулирует Чжу Си - это умение "образовывать единое тело" с кем-либо, или даже с чем-либо. Чжу Си тут ничего не придумывает, он следует традиции ортодоксального конфуцианства, положенной еще Мэн-Цзы, который объяснял "жэнь" через чувство, испытанное неким ваном, который пожалел быка, ведомого на заклание, когда бык жалобно замычал. Ван проникся всем сердцем (всем телом, как говорят китайцы) к этому быку и сказал, чтобы его отпустили - а в жертву принесли барана.
Ощущаете просветление, друзья? Да, "жэнь" - это способность роникаться жалостью к людям, животным, растениям и даже предметам, ощущая их "единым телом" с собой. Чем шире человек рпспроситрает это умение - тем больбше его величие. "Гуманные люди полагают землю, небо и тьму вещей единым телом", - пишэет Чэнь Хао. Ван Янмин уточняет - "если ничтожные люди разделяют оболочу и костяк, "ты" и "я", то великие люди способны полагать небо, землю и тьму вещей единым телом, без нарочитого помышления об этом" - то есть, чисто интуитивно. "Его (великого человека) сердце не в силах вынести вида птиц и зверей, жалобно кричащих и трепещущих в страхе". Согласитесь, сам Лев Толстой бы прослезился. Кто бы мог подумать, что эти строки написал человек, железной рукой подавивший мятеж принца Чжу Чэнь-хао. А вот поди ж ты.
На самом-то деле противоречий никаких тут нет. Ван Янмин пишет, что "при вырубке деревьев и уничтожении трав его сердце неминуемо преисполняется сочувствием и переживанием" - но как здравый мужик, он понимает, что, несмотря на все сочувствие и переживание, деревья приходится рубить на дрова и строительство, а травы - косить на зиму для скота. Никуда не денешься. Поэтому Ван Янмин пишет о своем желании сродниться в единнотелесности со всеми любдьми, животными и духами "лесов, рек и озер" - и той же рукой подписывает приказы о казнях. И сердце его при этом сострадает казнимм, как сердце истинного гуманста, а разум говорит: надо, Федя, надо.
Ведь тот факт, что природа - "единое тело", не мешает тигру кушать оленя, а оленю травку? Смерть оленя, травки или тигра ведь не умаляет "совершенной смодостаточности" природы. Смерть человека ее тоже нисколько не умаляет. Все там будем - и в том или ином качестве опять-таки будем причастны "великому самодостаточному": червячки трупные ведь тоже "одно тело" с природой.
У европейских романтиков есть мотив смерти как возвращения к природе, к первоначалу. У китайцев опять же нет - китаец, умирая, не возвращается в природу, поскольку никогда ее и не покидал. Он просто изменяет агрегатное состояние. Конечно, смерть очень огорчает и печалит китацйцев - и своя, и чужая: они в этом смысле тоже совершенно нормальные люди. Но нужно обратить внимание на то, что страшит их при этом не столько сама смена "агрегатного состояния", сколько сопутствующие мучения и возможные тяготы посмертия - так, в плачах матерей о детях распространенный мотив - "а кто же будет приносить жертвы на моей могиле?" Сама смерть при этом вписана в общий ритм жизни. Например, одно из проявлений сыновней почтительности - это заранее присмотреть и купить место для родительской могилы и заранее, еще при жизни родителей, закупиться хорошим гробом. Покупка гроба вообще была делом серьезным, как в наше время покупка автомобиля - на этот девайс копили годами, если хотели гроб из самого лучшего дерева, сандалового или камфарного; ложились, примеряясь: будет ли удобно; заранее оговаривали узор резьбы. Гробы принимали в залог, покупали в рассрочку. Иногда люди всю жизнь экономили каждую копейку, чтобы за гробом оторваться как следует - удобный участок с хорошим видом, дорогущий гроб, крутой памятник. Бедняки загодя закупались материей на погребальное платье и тщательно его шили. Одним из самх ходовых товаров были бумажные деньги, фигурки животных и домашняя утварь из бумаги - для жертвоприношения. Короче, смерть - дело житейское и хороший бизнес.
Для начала - короткая ремарка о китайском и японском языках. Почему я считаю, что знание основ языка дает мне нефиговые преверенции перед тем товарисчем, который "консультируется с китаистами"? Потому что я могу восстановить сам _образ мысли_ китайца или японца, а он - нет.
Например, я знаю, что слово "природа" почти во всех европейских языках этимологически связано с "рождать" - и это помимо нашей воли создает у нас определенное представление о природе как о всеобщем начале. Мы любим природу, с одной стороны, почтительно ("любите природу, мать вашу!") - а с другой стороны, снисходительно - мы как бы все время вырастаем из нее, все время ее превосходим - а главное, все время воспринимаем себя как нечто отдельное от нее, даже когда речь идет о нашей собственной природе. Она - наша мать еще и в том смысле, что любовь к ней - это постоянное расставание, связанное с нашим постоянным взрослением.
У китайцев же - с точностью наоборот. Слово "природа" (в китайском есть несколько слов, которые переводятся в разных контекстах на русский как "природа", но я беру именно то, что мы подразумеваем, говоря о "любви к природе" и "бережном отношении к природе") звучит как "цзы жань" (или "да цзы жань") и записывается знаками 自然 - "сам, личный, самодостаточный" и "конечность, согласие, завершенность". Слово "жань" не имеет прямого лексического эквивалента в русском - но в любом случае обозначает полную завершенность того, к чему относится. Например, 然君子 (жань цзюн цзы) означает не просто "совершенные муж, благородный муж" - а примерно "ну такой совершенный и благородный, что дальше просто некуда". В бытовой речи оно сущетвует в качестве междометия - "жань е!" - да, точно! Именно так, а не иначе! - или "бу жань!" - Нет, совсем не так, и близко рялдом не лежало.
Суммируя значения, мы видим, что природа для китайцев - это нечто "совершенно самодостаточное" (как вариант - "великое совершенно самодостаточное"). В европейском мироощущении есть оппозиция natura - natus, "природа как рождающее - я как рожденный" ("так ведь я - дитя природы; пусть дурное - но дитя!"). В китайском образе мышления этой оппозиции нет начисто. Природа "совершенно самодостаточна", а человек - ее несамодостаточная часть. Он не сын, который вырастает и уходит от матери. Он - часть целого, которая, как она ни повернись, не перестанет быть частью целого.
Вот что дает знание китайского языка человеку, который пытается постичь образ китайского мышления и чего-то там написать по этому поводу.
Поэтому "консультирующийся с китаистами" таварисч может до полного испарения фыркать и шипеть на тему "а у египтян что, была другая земледельческая культура?". Ему виднее, какая она у них была и как они понимали себя в мире. Он изучал древнеегипетский (надеюсь). Он может восстановить древнеегипетский строй мысли. Исполать. Я не претендую на его прерогативы в этой области. Но вот там, где касается китайского, этому таварисчу лучше бы засесть за словари "на совесть, не на страх" - а потом уже спорить.
Так вот, для китайца природа - "совершенно самодостаточное", а человек составляет с ней единую сущность ("единое тело", и-ти).
И тут я снова заострю ваше внимание на разнице европейского и китайского мышления, проявляющейся опять же на уровне языковом. Почти во всех европейских языках "сущность", "суть" этимологически связана с глаголом "быть, существовать". В китайском "сущность" связана с понятием 體 - "тело". Для европейца "суть вещей" - нечто нематериальное. Платоновская идея существования, связанная сразу со всеми существующими предметами, но сама по себе бестелесная. Для китайца вне тела никакой сущности нет. "Суть вещей" - 體物 - "ти у" для него в первую очередь обозначает форму. То, что можно увидеть и потрогать.
Концепция "единого тела" для китайской культуры очень важна - именно этим словом обозначается предельная и совершенная близость, тотальное взаимопроникновение и конечное понимание чего бы то ни было. Жена и муж составляют "и ти", "единое тело". Семья, "цзун", составляет "единое тело". Государство - народ, земля и правитель - составляют "единое тело". Когда человек проникся чувством, говорится, что он "стал телом" этого чувства (подобно тому, как у нас говорят "всей душой". 體仁, "ти жэнь" - "тело гуманности" - гуманный человек.
Европеец, особенно пост-романтический, т. е. 19-20 вв, любит природу как нечто отдельное и далекое от себя. Вырваться из "суеты городов и потока машин" и слиться с ее первозданным естеством, послушать птичек, подышать запахом трав... У древрего китайца таких позывов не было и, сами понимаете, не могло быть. Оппозиция "цивилизация-природа" в древнекитайской культуре отсутствует. Город является такой же частью природы, как и гора: когда Сыма Цянь прикидывает экономический потенциал того или иного княжества, он города перечисляет через запятую с реками, горами и озерами - как местности, непригодные для земледелия. Цивилизацию китайцы не считали чем-то отличным от природы и противопоставленным ей. Для людей строить города и пахать землю так же естественно, как для муравьев - строить муравейники и доить тлей. Конечно, китайцы не могли не осознавать особенности скотинки по имени "человек" и не рефлексировать над ней - но особенность эту они полагали не в цивилизации, а в культуре, и даже конкретно в письменности - "вэнь". (Следующий логический ход сделаете сами? Правильно, для древнего китайца (конечно же, ученого) люди неграмотные "у-вэнь", были ничем не лучше животных. Причем если неграмотный единоплеменник хотя бы изъяснялся на человеческом языке и потенциально мог быть проапгрейжен до уровня "вэнь", полноценного человека, и уже поэтому заслуживал минимально-человеческого отношения - то "варвар" в этом смысле оставался безнадежной скотиной, а завоевательный поход на варваров с целью захвата рабов - не более постыдным делом, чем отлов диких коней для последующего приручения).
Но и "вэнь" не окончательно отделяла человека от мира животных - об узоре на крыльях птиц или о полосах тигра и пятнах барса тоже можно было сказать "вэнь". И хотя впоследствии понятие культуурности уточнили, прибавив слово "хуа" - "измненения" (т. е. культура - это не просто "знаки", но "изменение знаков", умение самому их придумывать и компоновать), барьер между миром людей и миром животных никогда не был твердым и незыблемым.
Поэтому китайская поэзия и живопись проникнута не просто любовью к природе, а ощущением "единотелесности" с природой - совершенно отличным от романтического восхищения "свободной стихией".
Ну, например, вот стихотворение Су Ши о прозаическом и официозном мероприятии - приеме во дворце в честь праздника первого полнолуния:
Бледнеет луна над дворцом Цзяньчжан, на небе звезды редеют;
Доносит божественный ветерок курительниц аромат,
И по-лебединому в зале Тунмин в почтеньи вытянув шеи,
Как красное облако перед Юй-ди, чиновники стали в ряд.
Чиновники, выстроившиеся перед императором, для поэта - явление того же порядка, что и бледная луна над дворцом и гаснущие звезды на небе.
Или вот: Хань Юй, "Первый весенний дождик":
От дождичка улица Неба вся размокла, как свежий творог;
И нежная зелень первой травы лишь в дальней дали видна.
Как неповторим этот миг в году, как неповторимо дорог,
Когда кисеёю цветущих ив затянет Чанъань весна!
Это, по-моему, один из самых ярких примеров: поэт описывает не какую-нибудь, а городскую весну, уподобляя дела природы - деяниям человеческих рук: цветущие ивы - ткани, уличную грязь - соевому сыру.
Ну, для круглого счета - Ду Фу, еще одна весенняя зарисовка:
Две жёлтых иволги поют средь изумрудных ив.
Всё выше белых цапель строй под синь небес плывёт.
В окошке Западный Хребет молчит, в снегу застыв,
Корабль с восточных рубежей причален у ворот.
Этот стих на самом деле полон гораздо более сложной симфолики, чем городская элегия Хань Юя, но я не буду здесь заниматься ее расшифровкой, я только укажу на то, что для любования вечными снегами поэт находит совершенно естественной раму окна, а "корабль, прошедший десять тысяч ли из Восточного У" (так в оригинале) органично замыкает образный ряд, начатый пением иволги и полетом цапель.
Вот этим вот глубоким заныриванием в бытие, ощущением своего полного органического единства с природой, и не устают умиляться культурологи. И я тоже не устаю вместе с ними, а як же ж.
А как это все связано с пресловутой восточной жестокостью? А очень просто. До того просто, что дрожь берет, когда сам проникнешься.
Во-первых, мироощущение природы как "великого самодостаточного", а себя как "единого тела" с ней неотвратимо ведет к иерархичности мировоззрения и в отношении общества, котрое китаец тоже от природы никак не отделяет. Небо вверху, земля внизу. Листва вверху, корни внизу. Голова вверху, ноги внизу. И если это поменять местами, дерево усохнет, человек помрет от прилива крови к башке, а что со вселенной случится - вообще страшно представить. Поэтому каждый должен быть на своем месте, ван вверху, простолюдин внизу, а любое поползновение что-то в этом смысле первернуть должно пресекаться со всей возможной строгостью - потому что люди и природа образуют "единое тело", и если социальный организм барахлит, значит, и вся Вселенная пробуксовывает, а когда она пробуксовывает, плохо всем людям, а значит, каждый, кто залупается, тем самысм покушается на благополучие всех.
Мера ответственности человека в этом смысле возрастает в зависимости от его места в иерархии. ну типа - когда у нас повреждены какие-то клетки эпидермиса, это терпимо, можно и не лечить - само рассосется. Например, мелкое воровство или хулиганство на низовом уровне можно оставлять вне сферы внимания государства - сельская или городская община сама найдет способы приструнить зарывающихся. А вот непорядки среди дворцовых чиновиков уже похжи на серьезные хронические заболевания, от которых колбасит весь организм-государство. Если же колбасит вана - это государству совсем гаплык, это какесли бы сердцу вздумалось в лес погуляти. Организм-государство в этом случае просто гибнет, и все.
Поэтому и мера наказаний должна возрастать не сообразно тяжести преступления - а сообразно месту преступника и того, против кого направлено преступление в иерархии общества-организма, а следовательно - общественной значимости его проступков.
Например, какой-нибудь крестьянин или мелкий лавочник Сунь Вынь решил убить своего заимодавца, чтобы долга не платить, но по ходу попался. Ему, несомненно, отрубят голову, буде он попадется на горячем - но его семью никто преследовать не будет. А вот если наш Сунь Вынь - министр, а его несостоявшаяся жертва - ван, то тогда ховайся. Тогда вырежут все три ветви рода до ноги. Почему? А потому что, во-первых, когла купец наезжает на купца - это как если бы опять же одна кровяная клетка наехала на другую. Организм этого может и не заметить. А вот если министр наехал на вана - это как если бы рука обрела автономию и начала душить хозяина. Да если ее по самы уши не отрубить, то хана всему организму! Во-вторых, семья бунтовщика составляет с ним тоже "единое тело". Особенно если он глава семьи. Если он младший член - его еще можно казнить в инивидуальном порядке, как паршивую овцу, но если глава семьи бунтовщик, то что можно сказать об остальной семье?
И наконец. Самое главное. От чего лично мне хочется выть и кусать себе локти. Китайцы - совершенно нормальные люди в эмоциональном плане, у них с жалостью и сострадаием все было в порядке. Но при этом у них было и твердое убеждение в том. что жалость и сотрадание не должны в таких делах мешать.
Чтобы объяснить, снова нужно начать издалека, вернувшись к опять же человеколюбию, "жэнь". Человеколюбие, формулирует Чжу Си - это умение "образовывать единое тело" с кем-либо, или даже с чем-либо. Чжу Си тут ничего не придумывает, он следует традиции ортодоксального конфуцианства, положенной еще Мэн-Цзы, который объяснял "жэнь" через чувство, испытанное неким ваном, который пожалел быка, ведомого на заклание, когда бык жалобно замычал. Ван проникся всем сердцем (всем телом, как говорят китайцы) к этому быку и сказал, чтобы его отпустили - а в жертву принесли барана.
Ощущаете просветление, друзья? Да, "жэнь" - это способность роникаться жалостью к людям, животным, растениям и даже предметам, ощущая их "единым телом" с собой. Чем шире человек рпспроситрает это умение - тем больбше его величие. "Гуманные люди полагают землю, небо и тьму вещей единым телом", - пишэет Чэнь Хао. Ван Янмин уточняет - "если ничтожные люди разделяют оболочу и костяк, "ты" и "я", то великие люди способны полагать небо, землю и тьму вещей единым телом, без нарочитого помышления об этом" - то есть, чисто интуитивно. "Его (великого человека) сердце не в силах вынести вида птиц и зверей, жалобно кричащих и трепещущих в страхе". Согласитесь, сам Лев Толстой бы прослезился. Кто бы мог подумать, что эти строки написал человек, железной рукой подавивший мятеж принца Чжу Чэнь-хао. А вот поди ж ты.
На самом-то деле противоречий никаких тут нет. Ван Янмин пишет, что "при вырубке деревьев и уничтожении трав его сердце неминуемо преисполняется сочувствием и переживанием" - но как здравый мужик, он понимает, что, несмотря на все сочувствие и переживание, деревья приходится рубить на дрова и строительство, а травы - косить на зиму для скота. Никуда не денешься. Поэтому Ван Янмин пишет о своем желании сродниться в единнотелесности со всеми любдьми, животными и духами "лесов, рек и озер" - и той же рукой подписывает приказы о казнях. И сердце его при этом сострадает казнимм, как сердце истинного гуманста, а разум говорит: надо, Федя, надо.
Ведь тот факт, что природа - "единое тело", не мешает тигру кушать оленя, а оленю травку? Смерть оленя, травки или тигра ведь не умаляет "совершенной смодостаточности" природы. Смерть человека ее тоже нисколько не умаляет. Все там будем - и в том или ином качестве опять-таки будем причастны "великому самодостаточному": червячки трупные ведь тоже "одно тело" с природой.
У европейских романтиков есть мотив смерти как возвращения к природе, к первоначалу. У китайцев опять же нет - китаец, умирая, не возвращается в природу, поскольку никогда ее и не покидал. Он просто изменяет агрегатное состояние. Конечно, смерть очень огорчает и печалит китацйцев - и своя, и чужая: они в этом смысле тоже совершенно нормальные люди. Но нужно обратить внимание на то, что страшит их при этом не столько сама смена "агрегатного состояния", сколько сопутствующие мучения и возможные тяготы посмертия - так, в плачах матерей о детях распространенный мотив - "а кто же будет приносить жертвы на моей могиле?" Сама смерть при этом вписана в общий ритм жизни. Например, одно из проявлений сыновней почтительности - это заранее присмотреть и купить место для родительской могилы и заранее, еще при жизни родителей, закупиться хорошим гробом. Покупка гроба вообще была делом серьезным, как в наше время покупка автомобиля - на этот девайс копили годами, если хотели гроб из самого лучшего дерева, сандалового или камфарного; ложились, примеряясь: будет ли удобно; заранее оговаривали узор резьбы. Гробы принимали в залог, покупали в рассрочку. Иногда люди всю жизнь экономили каждую копейку, чтобы за гробом оторваться как следует - удобный участок с хорошим видом, дорогущий гроб, крутой памятник. Бедняки загодя закупались материей на погребальное платье и тщательно его шили. Одним из самх ходовых товаров были бумажные деньги, фигурки животных и домашняя утварь из бумаги - для жертвоприношения. Короче, смерть - дело житейское и хороший бизнес.

no subject
no subject
Пойти что ли, сказать Могултаю "спасибо" за то, что Вас так раздраконил? :)))
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Кстати, земледельческая культура Древнего Египта на самом деле была принципиально иной, чем в Китае.
no subject
no subject
Хотя что потом произошло с менталитетом народа тоже интересный вопрос. На Восточном Полушарии нашел сслыки на отрывки из книги Бо Яна "Уродливые китацы" (http://web.archive.org/web/20020711180614/http://www.chinadata.ru/bo_yang.htm и http://web.archive.org/web/20020726004741/www.chinadata.ru/bo_yang_2.htm)
Там конечно гипербола в черных тонах, но интересно что автор делает большой упор на крайней некооперативности китайцев. В частности в сравнении с японцами. И приводится пословица "Один китаец - дракон, трое червяк. Один японец - червяк, трое - дракон".
Мне тоже по разным текстам показалось что коллективизм в Китае скорее насаждается сверху, как и в России, в тоже время в Японии он перешел на внутренний уровень. И что в Японии в большей степени официально провозглашаемые этические нормы становились внутренней этикой для людей.
Интересно, почему такое различие, при том что Япония испытывала сильное культурное влияния Китая и заимствовала сначала буддизм а потом и конфуцианство.
Может быть разница в том, что Китай империя, где народ часто жил по властью иноземных правителей, а Япония мононациональная страна где правители всегда были свои?
no subject
Ооооххх...
Вам ведть не покажется удовлетворительным перевод стрелок на Малявина, да? А "Имприя философов" - классная книга как раз о том периоде, я ее прочитала просто взахлеб.
То есть, доля истины в вашем утверждении есть: да, конфуцианство было канонизировано как официальная идеология.
Поехали теперь по пунктам.
Безусловный этический долг? С одной стороны да. А с другой - сколько ученых, столько и пониманий этого "безусловного этического долга".
Подчинение? "Сильные дома" очень наглядно всем показывали, как они понимают подчинение. То есть, мы конечно, со всем нашим почтением к императору, но в нашем уезде будет все как мы решили.
Неинициативность? Эти "неинициаьтивные" то и дело бомбили двор коллективными петициями, требующими смещения того или иного министра. И ведь добивались, ять, своего...
Коллективная ответственность? Да. Вот это - да. Политическая борьба шла между кланами, а не между одиночками - соответственно, проигравших и сносили всем кланом.
***Хотя что потом произошло с менталитетом народа тоже интересный вопрос***
Много чего интересного с ним произошло.
Китай последовательно проодил несколько циклов дезинтеграции и консолидации. Соответственно, баланс между "частным" и "общим" никогда не был постоянным, да и менталитет в целом медленно менялся.
Бо Ян... Я сразу вспомнила шевченко - "Німець каже - "Ви слов"яни!" - "Слов"яни, слов"яни"! Славних прадідів великих правнуки погані...". В смысле, такого рода критика - не редкость в устах интеллигента, болеющего за народ. И в самом Китае у такой критики почтенная традиция.
***Может быть разница в том, что Китай империя, где народ часто жил по властью иноземных правителей, а Япония мононациональная страна где правители всегда были свои?***
Ну. во-првых, эти иноземцы очень быстро китаизировались, а во-вторых, их иноземность не очень-то ощущалась: китайский двор всегда был закрытым учреждением, государством в государстве. Манчжуры там, монголы или марсиане - а рис надо сажать...
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
no subject
Супер.
no subject
no subject
Благодарю Вас за заметку
Удивительно, как то описание китайской философии, что Вы привели здесь, точно совпало с моим мировоззрением... Несмотря на то, что в Китай я никогда не ездил и даже не интересовался этой страной. По философии получается, что я - "китаец от рождения" :-)
Спасибо.