morreth: (Default)
Ципор почти угадала: инспектор Ван, которому пришлось разбираться с делом Сяо-ся, был человеком честным. И хотя клика министра Яня ему не нравилась, он был не таким безбашенным, как Шэнь Лянь. Зная обоих министров Янь, отца и сына, а также будучи наслышан о делишках их ставленника Янь Шуня, инспектор Ван понимал, что с клики Яней вполне бы сталось подстроить убийство Сяо-ся. С другой стороны, стражники, посланные на такое дело, наверняка были людишками жадными и мелочными, и вполне могли отпустить узника за мзду. В общем, так или иначе, а следовало взять их в оборот. Инспектор Ван взял под стражу всех троих, истицу и ответчиков, а сам поехал поговорить с Фэном.

Фэн так умело разыграл труса, который боится Яней, что у инспектора не возникло никаких сомнений в том, что он не укрывает Сяо-ся. Он вернулся в ямэнь, снял показания с Шу-нюй и хозяина гостиницы, после чего взялся за стражников. Поскольку они от всего отпирались, он поначалу велел их бить, а потом зажать в тиски.

Но когда они не признались и после второй пытки, он призадумался. Похоже было на то, что стражники и всамом деле не убили и не отпустили Сяо-ся, а он сам как-то сбежал. Инспектор назначил стражникам пятидневный срок, чтобы те нашли беглеца, и те, сами уже под конвоем, обходили город вдоль и поперек. За пять отчетных дней они не справились, им снова всыпали палок и снова отправили искать, и так происходило несколько раз. Один из стражников в конце концов умер от побоев, а второй пришел в монастырь, где за казенный счет жила Шу-нюй, и начал просить пощады. Женщина выпросила у инспектора Вана более длинный отчетный срок, и дело перешло в вялотекущую стадию.

А пока тянулась вся эта бодяга, на Янь Шуня подал доклад уже другой чиновник, цензор по военному ведомству У Шилай. дел дали ход, но при помощи взяток и помощников в столице, Янь Шуню удалось остаться в живых, хотя он и лишился всех должностей. Из Баоаня перестали приходить запросы о Сяо-ся, правитель области перестал давить на Вана, и тот в конце концов выписал оставшемуся в живых стражнику грамоту на поимку Сяо-ся и отпустил его восвояси. Стражник попросту унес ноги, понимая, что ни по месту прежней службы, ни здесь ему ничего не светит.

Шу-нюй жила в монастыре, родила там сына и воспитывала его. Сяо-ся восемь лет скрывался в доме Фэна. Наконец, императору в столице попала под хвост очередная вожжа, и он отстранил от должности Яня-старшего и казнил Яня-младшего. Всех, кто пострадал от клики Яней, оправдали и восстановили в правах, Сяо-ся вышел из своего укрытия, воссоединился с семьей и накатал императору благодарственный доклад, где кстати вспоминал о преступлении Янь Шуня, из-за которого погиб его отец. Император одобрил доклад, Янь Шуня и его подручных привезли в столицу, судили и приговорили к смерти.

Шэнь Лянь был признан духом-покровителем города Пекина. Фэн - духом-покровителем Нанкина.
morreth: (Default)
У невинноубиенного Шэнь Ляня была семья - жена и четверо сыновей. Самый старший, тридцати лет, жил в родном городе на другом конце страны, двое младших пошли в ссылку с отцом, и уже в ссылке он замостырил еще одного.

Когда стало известно, что Шэнь Лянь мертв, друзья и соседи в один голос начали уговаривать его жену как можно быстрее сматываться с детьми. Но жена стояла на том, что дождется мужнего оправдания, и тогда сможет перезахоронить тело мужа на родине честь по чести (из чего можно заключить, что она была образцовой конфуцианской супругой, то есть, попросту 傻屄). Старших сыновей арестовали по делу отца и, так как он умер, не дав показаний, начали допрашивать с пристрастием. Оба юноши умерли под пыткой. Жену Шэнь Ляна с годовалым младшим сыном сослали в такие же бебеня, только на другом конце страны.

Осталось расправиться со старшим сыном, который проживал в Шаосине и готовился к сдаче экзаменов на должность. НО ведь Шаосинь не в юрисдикции Янь Шуна, как быть? Покумекали, побакланили - нашли двух стражников, которые за очень дополнительные деньги согласились доехать до Шаосиня и передать тамошнему губернатору в собственные руки официальный адрес с требованием выдать государственного преступника Шэнь Сяо-ся и направить его для допроса в Баоань, и неофициальное письмо с разъяснениями насколько сильно министр Янь хотел бы смерти этого человека. Ну и барашка в бумажке.

И вот бедного парнишечку взяли под белы рученьки прямо в доме и приволокли в ямэнь, где зачитали бумагу о том, что он замешан в заговоре отца и направляется под конвоем в Баоань для допроса. А что у него при этом конфисковали все имущество - так это уже была инициатива на местах.

Старшая жена Сяо-ся из семьи Мэн оказалась такой же добротной конфуцианской 傻屄, и вернулась в семью родителей. А вот младшая жена, госпожа Шу-нюй, последовала за мужем в ссылку.

Это несколько осложнило двум стражникам задачу, так как у них был приказ, чтобы узник до Баоаня не доехал. Но из-а инициативы госпожи Шу-нюй стало затруднительно убить его, не отходя от кассы: сразу две "смерти в дороге" - это подозрительно. Они решили отложить дело до того момента, когда будут проезжать через разбойничьи места в Ляншаньских горах (привет всем любителям "Речных заводей").

Сяо-ся и его жена смекнули, в чем тут дело, и решили, что он сбежит, когда будут проходить через город Цзиннин, в надежде, что его укроет Фэн, старый приятель его отца. Решено - сделано. Проходя через Цзиннин, Сяо-ся попросил позволения навестить Фэна и намекнул, что тот должен был отцу двести лянов серебра. Стражники заинтересовались (их подрядили на убийство за триста лянов, так что они были рады нежданной премии, поскольку убийство предстояло, по сути, тройное: Шу-нюй была беременна) и дали разрешение. Один из них пошел с Сяо-ся к дому Фэна и стал караулить у дверей, другой остался с Шу-нюй в гостинице.

Прошло утро, день и вечер - а Сяо-ся из дверей не появился. Стражник сунулся было в дом, но получил отворот поворот: ему сказали, что его подконвойный давно вышел, и если он сам его упустил, то себя пусть и винит. Стражник вернулся в гостиницу, думая, что подконвойный отправился к жене - но его не было и там.

Шу-нюй, когда стражник вернулся без мужа, подняла на весь постоялый двор крик, что стражник мужа где-то убил и спрятал. Хай она устроила такой, что ее препроводили в судебную управу, где она немедленно выкатила обоим стражникам обвинение в сговоре с целью убийства.

У кого есть идеи насчет того, как развивались события дальше? :)
morreth: (Default)
А как раз в этой провинции отбывал ссылку чиновник Шэнь Лянь. Мужик этот считался странным, чтоб не сказать - чокнутым. Конечно, любой человек, возвысивший голос против министра Яня, в глазах современников тянул на полноценного Берсерка. Но Шэнь Лянь был известен еще и тем, что по пьяной лавочке не песни орал, а скандировал доклады Чжугэ Ляна (Привет всем любителям "Троецарствия"), и под конец, дойдя до слов "служению стране отдам все силы до последнего вздоха", даже рыдал.

Так вот этот ссыльный чиновник Шэнь Лян подал доклад о преступлении, совершенном Янь Шуном, и устроил публичную поминальную службу по погибшим крестьянам.

Янь Шун не остался в долгу и тоже подал на Шэнь Ляня доклад - что тот-де мятежными речами мутит народ и, сговорившись с сектой "Белого лотоса", хочет вести кочевников на столицу, чтобы свергнуть династию. Тут как раз кстати поймали двух человек, связанных с "Белым лотосом" - а может, просто случайно мимо проходивших - пытками выбили у них показания против Шэнь Ляня и завели дело.

Но дело о государственной измене должно рассматриваться в столице, и казнь преступника происходить должна там же. У Шэнь Ляня были в столице друзья, да и не тот он был мужик, чтобы на эшафоте отказаться от какого-нибудь выступления, пользуясь привилегией осужденного на смерть. Словом, подумал-подумал Янь Шун, и Шэнь Ляня удавили в тюрьме.
morreth: (Default)
Так, к слову пришлось - я как раз китайские повести перечитываю.

Значит, жил себе в эпоху Мин министр Янь Сун, коррупционер и, как водится, сволочь. Во вверенном ему правительстве он развел кумовство, взяточничество и прочую прелесть. За взятку он назначин некоего Ян Шуня генерал-губернатором округов Сюаньфу и Датун.

Округа эти были пограничными, и было там неспокойно. Кочевники, как водится, мотались туда-сюда, время от времени грабили народ и угоняли его в рабство. Вместе с ними мутила секта "Белого лотоса", так что информаторы у кочевников всегда были первоклассные. Ян Шунь понял, что за свою взятку получил не провинцию, а горсть горячих углей, но поделать уже ничего было нельзя.

И вот как-тов особенно неудачный год Алтан-хан набежал с войском и порушил аж сорок пограничных крепостей, а народу угнал в плен десятки тысяч. Еще столько же бежало от кочевников во внутрнни области.

Догнать кочевников Ян Шунь никак н мог, потому что у него, наотличку от них, информаторов среди степняков не было. Тогда он принял решение, достойное быть занесенным в мировую энциклопедию подлости: отдал приказ перехватывать беженцев, рубить им головы, после чего эти головы брить и отравлять в столицу.

И командиры этот приказ выполнили. "Трудно и счесть, сколько неповинных людей было погублено в те дни", сообщает хронист.
morreth: (Default)
Тема-то сама по себе очень стоящая, неохота ее губить в коментах и обсуждать в компании уродцев. Так что лцучше об этом на моей площадке.

Для начала - короткая ремарка о китайском и японском языках. Почему я считаю, что знание основ языка дает мне нефиговые преверенции перед тем товарисчем, который "консультируется с китаистами"? Потому что я могу восстановить сам _образ мысли_ китайца или японца, а он - нет.

Например, я знаю, что слово "природа" почти во всех европейских языках этимологически связано с "рождать" - и это помимо нашей воли создает у нас определенное представление о природе как о всеобщем начале. Мы любим природу, с одной стороны, почтительно ("любите природу, мать вашу!") - а с другой стороны, снисходительно - мы как бы все время вырастаем из нее, все время ее превосходим - а главное, все время воспринимаем себя как нечто отдельное от нее, даже когда речь идет о нашей собственной природе. Она - наша мать еще и в том смысле, что любовь к ней - это постоянное расставание, связанное с нашим постоянным взрослением.

У китайцев же - с точностью наоборот. Слово "природа" (в китайском есть несколько слов, которые переводятся в разных контекстах на русский как "природа", но я беру именно то, что мы подразумеваем, говоря о "любви к природе" и "бережном отношении к природе") звучит как "цзы жань" (или "да цзы жань") и записывается знаками 自然 - "сам, личный, самодостаточный" и "конечность, согласие, завершенность". Слово "жань" не имеет прямого лексического эквивалента в русском - но в любом случае обозначает полную завершенность того, к чему относится. Например, 然君子 (жань цзюн цзы) означает не просто "совершенные муж, благородный муж" - а примерно "ну такой совершенный и благородный, что дальше просто некуда". В бытовой речи оно сущетвует в качестве междометия - "жань е!" - да, точно! Именно так, а не иначе! - или "бу жань!" - Нет, совсем не так, и близко рялдом не лежало.

Суммируя значения, мы видим, что природа для китайцев - это нечто "совершенно самодостаточное" (как вариант - "великое совершенно самодостаточное"). В европейском мироощущении есть оппозиция natura - natus, "природа как рождающее - я как рожденный" ("так ведь я - дитя природы; пусть дурное - но дитя!"). В китайском образе мышления этой оппозиции нет начисто. Природа "совершенно самодостаточна", а человек - ее несамодостаточная часть. Он не сын, который вырастает и уходит от матери. Он - часть целого, которая, как она ни повернись, не перестанет быть частью целого.

Вот что дает знание китайского языка человеку, который пытается постичь образ китайского мышления и чего-то там написать по этому поводу.

Поэтому "консультирующийся с китаистами" таварисч может до полного испарения фыркать и шипеть на тему "а у египтян что, была другая земледельческая культура?". Ему виднее, какая она у них была и как они понимали себя в мире. Он изучал древнеегипетский (надеюсь). Он может восстановить древнеегипетский строй мысли. Исполать. Я не претендую на его прерогативы в этой области. Но вот там, где касается китайского, этому таварисчу лучше бы засесть за словари "на совесть, не на страх" - а потом уже спорить.

Так вот, для китайца природа - "совершенно самодостаточное", а человек составляет с ней единую сущность ("единое тело", и-ти).

И тут я снова заострю ваше внимание на разнице европейского и китайского мышления, проявляющейся опять же на уровне языковом. Почти во всех европейских языках "сущность", "суть" этимологически связана с глаголом "быть, существовать". В китайском "сущность" связана с понятием 體 - "тело". Для европейца "суть вещей" - нечто нематериальное. Платоновская идея существования, связанная сразу со всеми существующими предметами, но сама по себе бестелесная. Для китайца вне тела никакой сущности нет. "Суть вещей" - 體物 - "ти у" для него в первую очередь обозначает форму. То, что можно увидеть и потрогать.

Концепция "единого тела" для китайской культуры очень важна - именно этим словом обозначается предельная и совершенная близость, тотальное взаимопроникновение и конечное понимание чего бы то ни было. Жена и муж составляют "и ти", "единое тело". Семья, "цзун", составляет "единое тело". Государство - народ, земля и правитель - составляют "единое тело". Когда человек проникся чувством, говорится, что он "стал телом" этого чувства (подобно тому, как у нас говорят "всей душой". 體仁, "ти жэнь" - "тело гуманности" - гуманный человек.

Европеец, особенно пост-романтический, т. е. 19-20 вв, любит природу как нечто отдельное и далекое от себя. Вырваться из "суеты городов и потока машин" и слиться с ее первозданным естеством, послушать птичек, подышать запахом трав... У древрего китайца таких позывов не было и, сами понимаете, не могло быть. Оппозиция "цивилизация-природа" в древнекитайской культуре отсутствует. Город является такой же частью природы, как и гора: когда Сыма Цянь прикидывает экономический потенциал того или иного княжества, он города перечисляет через запятую с реками, горами и озерами - как местности, непригодные для земледелия. Цивилизацию китайцы не считали чем-то отличным от природы и противопоставленным ей. Для людей строить города и пахать землю так же естественно, как для муравьев - строить муравейники и доить тлей. Конечно, китайцы не могли не осознавать особенности скотинки по имени "человек" и не рефлексировать над ней - но особенность эту они полагали не в цивилизации, а в культуре, и даже конкретно в письменности - "вэнь". (Следующий логический ход сделаете сами? Правильно, для древнего китайца (конечно же, ученого) люди неграмотные "у-вэнь", были ничем не лучше животных. Причем если неграмотный единоплеменник хотя бы изъяснялся на человеческом языке и потенциально мог быть проапгрейжен до уровня "вэнь", полноценного человека, и уже поэтому заслуживал минимально-человеческого отношения - то "варвар" в этом смысле оставался безнадежной скотиной, а завоевательный поход на варваров с целью захвата рабов - не более постыдным делом, чем отлов диких коней для последующего приручения).

Но и "вэнь" не окончательно отделяла человека от мира животных - об узоре на крыльях птиц или о полосах тигра и пятнах барса тоже можно было сказать "вэнь". И хотя впоследствии понятие культуурности уточнили, прибавив слово "хуа" - "измненения" (т. е. культура - это не просто "знаки", но "изменение знаков", умение самому их придумывать и компоновать), барьер между миром людей и миром животных никогда не был твердым и незыблемым.

Поэтому китайская поэзия и живопись проникнута не просто любовью к природе, а ощущением "единотелесности" с природой - совершенно отличным от романтического восхищения "свободной стихией".

Ну, например, вот стихотворение Су Ши о прозаическом и официозном мероприятии - приеме во дворце в честь праздника первого полнолуния:

Бледнеет луна над дворцом Цзяньчжан, на небе звезды редеют;
Доносит божественный ветерок курительниц аромат,
И по-лебединому в зале Тунмин в почтеньи вытянув шеи,
Как красное облако перед Юй-ди, чиновники стали в ряд.

Чиновники, выстроившиеся перед императором, для поэта - явление того же порядка, что и бледная луна над дворцом и гаснущие звезды на небе.

Или вот: Хань Юй, "Первый весенний дождик":

От дождичка улица Неба вся размокла, как свежий творог;
И нежная зелень первой травы лишь в дальней дали видна.
Как неповторим этот миг в году, как неповторимо дорог,
Когда кисеёю цветущих ив затянет Чанъань весна!

Это, по-моему, один из самых ярких примеров: поэт описывает не какую-нибудь, а городскую весну, уподобляя дела природы - деяниям человеческих рук: цветущие ивы - ткани, уличную грязь - соевому сыру.

Ну, для круглого счета - Ду Фу, еще одна весенняя зарисовка:

Две жёлтых иволги поют средь изумрудных ив.
Всё выше белых цапель строй под синь небес плывёт.
В окошке Западный Хребет молчит, в снегу застыв,
Корабль с восточных рубежей причален у ворот.

Этот стих на самом деле полон гораздо более сложной симфолики, чем городская элегия Хань Юя, но я не буду здесь заниматься ее расшифровкой, я только укажу на то, что для любования вечными снегами поэт находит совершенно естественной раму окна, а "корабль, прошедший десять тысяч ли из Восточного У" (так в оригинале) органично замыкает образный ряд, начатый пением иволги и полетом цапель.

Вот этим вот глубоким заныриванием в бытие, ощущением своего полного органического единства с природой, и не устают умиляться культурологи. И я тоже не устаю вместе с ними, а як же ж.

А как это все связано с пресловутой восточной жестокостью? А очень просто. До того просто, что дрожь берет, когда сам проникнешься.

Во-первых, мироощущение природы как "великого самодостаточного", а себя как "единого тела" с ней неотвратимо ведет к иерархичности мировоззрения и в отношении общества, котрое китаец тоже от природы никак не отделяет. Небо вверху, земля внизу. Листва вверху, корни внизу. Голова вверху, ноги внизу. И если это поменять местами, дерево усохнет, человек помрет от прилива крови к башке, а что со вселенной случится - вообще страшно представить. Поэтому каждый должен быть на своем месте, ван вверху, простолюдин внизу, а любое поползновение что-то в этом смысле первернуть должно пресекаться со всей возможной строгостью - потому что люди и природа образуют "единое тело", и если социальный организм барахлит, значит, и вся Вселенная пробуксовывает, а когда она пробуксовывает, плохо всем людям, а значит, каждый, кто залупается, тем самысм покушается на благополучие всех.

Мера ответственности человека в этом смысле возрастает в зависимости от его места в иерархии. ну типа - когда у нас повреждены какие-то клетки эпидермиса, это терпимо, можно и не лечить - само рассосется. Например, мелкое воровство или хулиганство на низовом уровне можно оставлять вне сферы внимания государства - сельская или городская община сама найдет способы приструнить зарывающихся. А вот непорядки среди дворцовых чиновиков уже похжи на серьезные хронические заболевания, от которых колбасит весь организм-государство. Если же колбасит вана - это государству совсем гаплык, это какесли бы сердцу вздумалось в лес погуляти. Организм-государство в этом случае просто гибнет, и все.

Поэтому и мера наказаний должна возрастать не сообразно тяжести преступления - а сообразно месту преступника и того, против кого направлено преступление в иерархии общества-организма, а следовательно - общественной значимости его проступков.

Например, какой-нибудь крестьянин или мелкий лавочник Сунь Вынь решил убить своего заимодавца, чтобы долга не платить, но по ходу попался. Ему, несомненно, отрубят голову, буде он попадется на горячем - но его семью никто преследовать не будет. А вот если наш Сунь Вынь - министр, а его несостоявшаяся жертва - ван, то тогда ховайся. Тогда вырежут все три ветви рода до ноги. Почему? А потому что, во-первых, когла купец наезжает на купца - это как если бы опять же одна кровяная клетка наехала на другую. Организм этого может и не заметить. А вот если министр наехал на вана - это как если бы рука обрела автономию и начала душить хозяина. Да если ее по самы уши не отрубить, то хана всему организму! Во-вторых, семья бунтовщика составляет с ним тоже "единое тело". Особенно если он глава семьи. Если он младший член - его еще можно казнить в инивидуальном порядке, как паршивую овцу, но если глава семьи бунтовщик, то что можно сказать об остальной семье?

И наконец. Самое главное. От чего лично мне хочется выть и кусать себе локти. Китайцы - совершенно нормальные люди в эмоциональном плане, у них с жалостью и сострадаием все было в порядке. Но при этом у них было и твердое убеждение в том. что жалость и сотрадание не должны в таких делах мешать.

Чтобы объяснить, снова нужно начать издалека, вернувшись к опять же человеколюбию, "жэнь". Человеколюбие, формулирует Чжу Си - это умение "образовывать единое тело" с кем-либо, или даже с чем-либо. Чжу Си тут ничего не придумывает, он следует традиции ортодоксального конфуцианства, положенной еще Мэн-Цзы, который объяснял "жэнь" через чувство, испытанное неким ваном, который пожалел быка, ведомого на заклание, когда бык жалобно замычал. Ван проникся всем сердцем (всем телом, как говорят китайцы) к этому быку и сказал, чтобы его отпустили - а в жертву принесли барана.

Ощущаете просветление, друзья? Да, "жэнь" - это способность роникаться жалостью к людям, животным, растениям и даже предметам, ощущая их "единым телом" с собой. Чем шире человек рпспроситрает это умение - тем больбше его величие. "Гуманные люди полагают землю, небо и тьму вещей единым телом", - пишэет Чэнь Хао. Ван Янмин уточняет - "если ничтожные люди разделяют оболочу и костяк, "ты" и "я", то великие люди способны полагать небо, землю и тьму вещей единым телом, без нарочитого помышления об этом" - то есть, чисто интуитивно. "Его (великого человека) сердце не в силах вынести вида птиц и зверей, жалобно кричащих и трепещущих в страхе". Согласитесь, сам Лев Толстой бы прослезился. Кто бы мог подумать, что эти строки написал человек, железной рукой подавивший мятеж принца Чжу Чэнь-хао. А вот поди ж ты.

На самом-то деле противоречий никаких тут нет. Ван Янмин пишет, что "при вырубке деревьев и уничтожении трав его сердце неминуемо преисполняется сочувствием и переживанием" - но как здравый мужик, он понимает, что, несмотря на все сочувствие и переживание, деревья приходится рубить на дрова и строительство, а травы - косить на зиму для скота. Никуда не денешься. Поэтому Ван Янмин пишет о своем желании сродниться в единнотелесности со всеми любдьми, животными и духами "лесов, рек и озер" - и той же рукой подписывает приказы о казнях. И сердце его при этом сострадает казнимм, как сердце истинного гуманста, а разум говорит: надо, Федя, надо.

Ведь тот факт, что природа - "единое тело", не мешает тигру кушать оленя, а оленю травку? Смерть оленя, травки или тигра ведь не умаляет "совершенной смодостаточности" природы. Смерть человека ее тоже нисколько не умаляет. Все там будем - и в том или ином качестве опять-таки будем причастны "великому самодостаточному": червячки трупные ведь тоже "одно тело" с природой.

У европейских романтиков есть мотив смерти как возвращения к природе, к первоначалу. У китайцев опять же нет - китаец, умирая, не возвращается в природу, поскольку никогда ее и не покидал. Он просто изменяет агрегатное состояние. Конечно, смерть очень огорчает и печалит китацйцев - и своя, и чужая: они в этом смысле тоже совершенно нормальные люди. Но нужно обратить внимание на то, что страшит их при этом не столько сама смена "агрегатного состояния", сколько сопутствующие мучения и возможные тяготы посмертия - так, в плачах матерей о детях распространенный мотив - "а кто же будет приносить жертвы на моей могиле?" Сама смерть при этом вписана в общий ритм жизни. Например, одно из проявлений сыновней почтительности - это заранее присмотреть и купить место для родительской могилы и заранее, еще при жизни родителей, закупиться хорошим гробом. Покупка гроба вообще была делом серьезным, как в наше время покупка автомобиля - на этот девайс копили годами, если хотели гроб из самого лучшего дерева, сандалового или камфарного; ложились, примеряясь: будет ли удобно; заранее оговаривали узор резьбы. Гробы принимали в залог, покупали в рассрочку. Иногда люди всю жизнь экономили каждую копейку, чтобы за гробом оторваться как следует - удобный участок с хорошим видом, дорогущий гроб, крутой памятник. Бедняки загодя закупались материей на погребальное платье и тщательно его шили. Одним из самх ходовых товаров были бумажные деньги, фигурки животных и домашняя утварь из бумаги - для жертвоприношения. Короче, смерть - дело житейское и хороший бизнес.
morreth: (Default)

черновик статьи

С легкой руки издателя и критика 17-го века Чжана Чжупо и Б. Рифтина, озвучившего его взгляды в предисловии к роману "Цзин, Пин, Мэй", принято почти безоговорочно считать, что в основе романа лежит буддийская концепция воздаяния. Цель данной статьи – не столько оспорить эту точку зрения, сколько показать, какое место в романе занимает неоконфуцианская идеология, незаслуженно, с точки зрения автора, обойденная вниманием.
Неоконфуцианство эпохи Мин, на излете которой был написан роман, переживало взлет, связанный с именем Ван Янмина. Учение этого философа, развивая (и в некоторых частях оспаривая) классическое учение Чэнь И-Чжу Си, породило дискурс, в рамках которого стали возможны самые разнообразные взгляды – от чжусианской ортодоксии до морального релятивизма "проклятых философов" (оному из которых, Ли Чжи, молва приписывает авторство "Цзин, Пин, Мэй"). Идейное разнообразие этой эпохи породило множество парадоксов- в частности, роман "Цзин, Пин, Мэй" – книга, выражающая взгляды конфуцианского моралиста в форме, настолько неортодоксальной, что конфуцианские идеи в романе оставляются без внимания. Хотя при близком рассмотрении отчетливо видно, что архитектура романа, его иерархия ценностей, находится в точном соответствии с архитектурой мироздания и иерархией ценностей в "Да Сюэ" (Великое учение) – центральном тексте неоконфуцианского канона.

Антропология и космология романа "Цзин, Пин, Мэй": неоконфуцианская иерархия топосов
Read more... )

October 2017

M T W T F S S
      1
23 45 678
9 10111213 1415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 17th, 2017 04:47 pm
Powered by Dreamwidth Studios