Решила пред Пасхой выложить "Лонгина"

[morreth]

Пьеса в 3-х действиях

Действующие лица:

Лонгин Германик, римский сотник
Понтий Пилат, прокуратор Иудеи
Гай
Максимус римские солдаты
Кратон
Мария Магдалина – жительница Вифании, бывшая блудница
Мария Иаковлева, Саломея, Береника – жены и матери учеников Иисуса Христа
Самуил, фарисей, слуга первосвященника Каиафы

Понтий Пилат ходит взад-вперед по Лифостратону, поигрывая кинжалом. Из-за сцены слышен истеричный шум толпы.

Пилат:

Сбесились все, как и всегда ведется
У этих иудеев перед Пасхой.
Вот люди! Что ни праздник – то погром,
А то и бунт. И стоит ли дивиться –
Что празднуют? Как тыщу лет назад
Их Бог детей Египта уничтожил,
И для чего? Чтобы какой-то вшивый,
Замызганный пророк собрал их орды,
И притащил сюда – из века в век
Морока трем империям великим:
Ахеменидам, эллинам и Риму,
А пуще всех их, вместе взятых - мне,
Несчастному…

Входит Лонгин, громко, по-солдатски ударяет себя в грудь и вытягивает кулак вперед, отдавая салют.

Лонгин:

Германик Лонгин, сотник.
По вашему приказу, прокуратор,
Я здесь.

Пилат:
А, наконец-то ты пришел.
Я слышал о тебе, Германик Лонгин,
Что человек ты честный, хоть и варвар,
В сраженьи храбр и взяток не берешь.
Вот ты-то мне и нужен. Подойди-ка,
И погляди в окно. Что видишь ты?

Лонгин (выглядывая в окно):

Толпа евреев собралась на праздник.
На Пасху здесь всегда так шумно… Боги!
Нет, эти не на праздник собрались.
Я вижу между ними Человека…
Он связан, и оборван, и избит –
Они же его треплют, словно вихрь
Осенний треплет иву. Он в крови,
От глаз до бороды – а им, как видно,
Все мало крови… Кто это? Разбойник?
Детей убийца и насильник женщин?
Должно быть, преступлениям его
Числа и меры нет, раз до суда
Его казнит народ и рвет на клочья!

Пилат:

Не угадал, не угадал ты, Лонгин.
Ни женщин, ни детей не убивал он,
И в жизни не обидел комара.
Он – некто Иисус Галилеянин,
Пророк бродячий, вроде Иоанна,
Того, что Ирод год назад казнил.

Лонгин:

Вы мне велите прекратить бесчинство?

Пилат:

Пошли ребят забрать его из рук
Толпы безумной, и на двор казармы
Доставить для допроса. А потом
Вернись ко мне с докладом.

Лонгин:

Гай! Кратон!

Входят солдаты.

Солдаты:

Мы здесь, кентурион!

Лонгин:

Со мной, на площадь.

Все трое уходят. Пилат снова начинает ходить по комнате, время от времени поглядывая в окно. Теперь у него довольный вид. Он посмеивается и обращается к тому, кого в комнате нет.

Пилат:

Ну что, Каиафа, старый ты бурдюк,
Прогорклым жиром доверху набитый?
Ты думаешь, что римский прокуратор
Тебе слугой на побегушках будет?
«Того распять, другого обезглавить,
А третьего помиловать»?
(на улице шум толпы переходит в разочарованный вой)
Ну, нет.
Я римлянин, и потому хозяин
В стране твоей. Кого хочу – казню,
А захочу – помилую… Закон мой –
Приказы Кесаря да прихоти мои.

Входит Лонгин, салютует.

Лонгин:

Мой повелитель! Узник у толпы
Благополучно отнят и доставлен
На двор казармы.

Пилат:
Оставайся здесь.
Я допрошу его. Приказов жди.

Лонгин остается один, слегка прохаживается по комнате и выглядывает в окно.

Лонгин:

Земля чудная, а народ и того чуднее. Расскажу дома, что тут водятся лошади с двумя горбами на спине и со змеиной головой – так подумают, что мне солнцем голову напекло и мозги к шлему приварились. Или взять хотя бы этого ихнего Бога. Выдумают тоже – один Бог! Да как же можно жить с одним? Если на меня, скажем, обидится Вотан – то меня перед ним очистит Фрейр. Или Тюр будет мне заступником, или Хеймдалль. А как быть, если Бог один, и такой могучий, что с ним никак договориться нельзя? Вот потому-то они тут такие бешеные. Это ж надо было придумать – требовать казни за то, что человек называет себя Сыном Бога. От богов рождаются герои. И у нас так было, и у римлян, и даже у греков этих позорных. Ну так устройте человеку испытание – пусть покажет, чего он стоит! Если он сын Бога – отец ему пропасть не даст, а если нет… значит, туда ему и дорога. Нет, напали как девки на удачливую подружку – да еще подлостью: ночью выследили, взяли предательством… А впрочем, не взяли бы так героя. Герой бы их раскидал как чурки…

Двое солдат вталкивают в комнату растрепанную женщину.

Максимус: Кентурион! Эта девка крутилась тут и что-то вынюхивала. Что делать с ней будем?

Лонгин придвигает к себе табурет, садится. Солдаты подводят женщину ближе к нему.

Лонгин: Ты кто?
Мария: Мария из Магдалы. Так произносите мое имя вы, римляне. У нас говорят – Мириам.
Кратон: А я знаю ее. Три года назад она спала с Требоном, командиром второй манипулы. И еще с Кассием, чиновником из налоговой службы. И еще…
Лонгин: Кратон, я кого допрашиваю – тебя или ее?
Мария: Это правда. Я была блудницей. Пока не встретила Его.
Лонгин: Кого?
Мария: Учителя. Человека, которого твои солдаты повели на внутренний двор.
Лонгин: Он твой муж?
Мария: Нет.
Лонгин: Любовник?
Мария: Нет. Он Учитель, праведник.
Лонгин: Если Он праведник – то почему с Ним так обошлись?
Мария: Потому что не могли обойтись иначе. Его свет палил их. Он был так бел, что они ясно видели, как они черны. Блудницы и мытари принимали Его прощение – а они не смогли.
Лонгин: Ну, женщина, ободрись духом! Если вина твоего Учителя только в том, что Он слишком хорош для Срединного Мира – то Рим не карает за такую вину. Прокуратор разберется и отпустит его. По правде говоря, я думаю, что прокуратор отпустил бы Его, даже если бы он был виновен в насилии над весталкой: он ненавидит Каиафу. Так что хватит лить о Нем слезы как о мертвом, Мириам.
Мария: Это дело решают не Прокуратор и не Каиафа.
Лонгин: Кто же?
Мария: Господь Бог Всевышний.
Лонгин: Тогда тем более твоему Учителю нечего бояться. Ведь боги справедливее людей.
Мария: Господь милосерден. И потому Сын Божий будет убит.
Лонгин: Ты бредишь, женщина! Да за что же Бог может приказать убить Своего Сына?
Мария: Он не приказывает, Он просит – и Сын отдает Себя в жертву. Даже ты, язычник, знаешь, что очищение обретается жертвой. У Сына есть власть прощать нам грехи – и поэтому Он умирает…
Лонгин: Лучше бы у Него была какая-нибудь другая власть – например, обернуться сейчас птицей и улететь от Прокуратора и от меня.
Мария: Он остается по Своей воле, чтобы спасти тебя, сотник, от твоих грехов – как Он спас меня.
Лонгин: И как же Он тебя спас? Ты говорила, что не блудница больше – Он что, дал тебе денег?
Мария: Денег у меня хватало, я блудила не ради них. Он простил меня…
Лонгин: А кто Он тебе такой, чтобы прощать? Если бы Он был тебе отцом или мужем – тогда я сказал бы, что Он человек великодушный и добрый, может быть, даже слишком. Но Он тебе никто!
Маия: Нет, Он мой Господь. И тебя Он тоже простит, сотник.

Солдаты смеются, Лонгин улыбается.