![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Продолжая обсуждение "Сердца меча"
Не ради оправдания - умные люди знают, что оправдываться мне не в чем, а дуракам запаришься объяснять - а просто потому что хорошие люди задались этим вопросом, так зачем морочить им головы?
Я с детства любила... нет, не роман "Пятнадцатилетниий капитан", а _идею_ этого романа. Идею, которую Жюль Верн в упор не заметил и не раскрыл. Просто слил в унитаз.
Как отметил Веллер, Жюль Верн писатель никакой. Он придумщик. Его можно читать только в раннем возрасте, когда "литературное чутье" еще не дергается от корявой фразы, недоразвитого образа или прорех в композиции. По словам Переса-Реверте, нестоящие любители авантюрного романа Верна не ценят, и понятно почему: по части интриги Верн всегда был слаб. Провисания в сюжете заполнял научпопом из ближайшей энциклопедии. Буссенар, того же полета птица, интригу засобачивал круче и мог вести две-три сюжетные линии. Романы Верна однолинейны, композиция их проста, как веревка.
Он брал выдумкой. Единичной идеей, которая и пленяла. За 80 дней вокруг света. Из пушки на Луну. 80 000 лье под водой. Его за это любили, за то, чего никто, кроме него не выдумывал, и выдумать не мог. Вспомните оду Брюсова – «Я мальчиком мечтал, читая Жюля Верна...» Там воспеваются именно НТП-прозрения писателя, и завершается ода словами «При электричестве пишу я эти строки, и у ворот, гудя, стоит автомобиль».
Ему бы соавтора, который умеет из выдумки сделать историю. Но такого не было.
Единственный характер, который ему по-настоящему удался - это Паганель и немножко Немо - в основном благодаря энигматичности, которую автор с грехом пополам удержал. Остальные плоски как доска - а ну, не обращаясь к фабуле, найдите три различия между Робертом из "Детей капитана Гранта", гербертом из «Таинственного острова» и тем же Диком Сэндом? .
Все хорошее, что мы помним якобы о романах Жюля Верна - мы на самом деле помним об экранизациях. Все смачные фразочки и приличные диалоги придуманы сценаристами. Мы не майора Мак-Наббса любим, а Гостюхина в этой роли.
И, к сожалению, Верн при всей "идейности" далеко не всегда мог разглядеть настоящую глубину идеи. В его собственном восприятии "Пятнадцатилетний капитан" - вещь проходная, потому что идея не стоит слишком болшой возни - это не пушка, стреляющая на Луну, это подросток, на которого внезапно свалилась взрослая ответственность и который по юности и по неопытности угодил в такую халепу, что еле унес оттуда ноги, и чудом вытащил остальных. Под это дело Верн, как он любил, вставил немножко воспитательности и назидательности: негров угнетать нехорошо, и считать их тупее белых тоже нехорошо: вот один негр Геркулес всех белых спасает. И гневные инвективы против работорговли. На злобу дня книжка, без всяких научных дерзаний и смелых прорывов в будущее. Он быстро начал ее и быстро закончил.
Чем же она так цепляет до сих пор? Почему выдержала столько переизданий и две экранизации (первую чуть подпортили «богом из машины» в финале, вторую безнадежно испортили дурной ковбойщиной, а зря – кастинг и игра там лучше, чем в первой).
Да очень просто: она оставляет простор для «додумывания». Откройте роман Верна сейчас и пробегите взрослыми глазами хотя бы те главы, где речь идет о потере лага и компаса. Они сухи как глотка с похмелья, и попытки «размочить» эту сухость лекцией о том, как пользоваться барометром, выглядят весьма жалко. Но если роман не перечитывать, а ВСПОМИНАТЬ, то атмосфера нагнетающейся постепенно паранойи возникнет сама собой: затерянное в океане судно, на нем всего один человек, хоть что-то рубящий в морском деле (это мы-то знаем, что не один, и оттого сердце колотится чаще), и этот человек никак не может доверять себе, своему умению и опыту... А тем временем надвигается шторм, и берег, которому давно пора было показаться – не виден...
Ребенок, который знает, что это такое – потеряться одному – очень легко «дописывает» переживания героя, обрисованные автором э-э-э... весьма контурно. «Пятнадцатилетний капитан» - это в своем роде «праздник непослушания», с одной стороны – манящая острота приключений, переживаемых БЕЗ взрослых – точнее, со взрослыми, но не под их руководством, а с другой – из этих приключений подросток не выползает на карачках, а выходит героем. Вот и весь секрет успеха. Верн не сумел раскрыть идею, раскрыть героя – но он правильно _угадал_ его и не убил доской по голове в попытке раскрыть образ.
Старый советский фильм снимали в 1945 году. Пришла вказивка – снять что-нибудь жизнеутверждающее. И режиссер пошел в библиотеку и попросил себе самую зачитанную книгу. И сделал фильм по ней. Почему этой книгой оказался «Пятнадцатилетний капитан», а не те романы, которые кружили голову юному Брюсову?
Да потому что те романы, сбывшись в своей самой интересной части, утратили свою привлекательность. А «Пятнадцатилетний капитан» подросткам военной поры, на которых слишком рано упала взрослая ответственность – «и отцы ушли, и братья ушли... или нам, мальчишам только в палки играть да в скакалки скакать?», помните? – пришелся как нельзя больше в жилу. И фильм пришелся в жилу.
И я считаю, что это ЛУЧШАЯ идея Верна. Она была настолько хороша, что он не приметил ее, как тот кузен Бенедикт, гоняющийся за бугорчатыми мантикорами, не заметил изгороди в человеческий рост.
В чем же она состоит? What's the point?
Дело даже не в том, что это роман взросления. Хотя – и он тоже. Дело – в центральном конфликте хорошего человека, который ВСЕ ПРОИГРАЛ и плохого, который ВСЕ ВЫИГРАЛ. Виннера и лузера, в современнной паскудной терминологии. Ведь даже жюль-верновский хэппи-энд весьма относителен: герои спасаются «как бы из огня», в чем были, и то не все – старуха Нэн так и вовсе погибает. Миссис Уэлдон теряет «Пилигрим» и почти всю его команду, и Дик выбирается из этой ловушки, оставив на ней очень много шкуры, во всех смыслах. Работорговля в Африке не споткнулась и не замедлилась. Четверо негров спасены только три года спустя, их жизни тоже поломаны, и смерть Негоро кажется фиговой компенсацией даже за одну собачью жизнь. Короче, материалу тут – на полноценную трагедию, центральный вопрос которой – как бороться, если кажется, что бороться уже не за что и нечем?
Героя уводят все дальше в джунгли – и вокруг него словно воскресают ужасы былых времен, которым, казалось бы, не место в просвещенном и упорядоченном 19-м веке. Ему открываются самые мрачные закоулки человеческой души, он получает совершенно новые представления о том, что такое зло и как глубоко в нем может погрязнуть человек. Это нисхождение в ад, которое завершается кровавым сатанинским жертвоприношением. У вас ничего не всплывает в памяти? Да это же «Сердце тьмы»! Или, если хотите, «Апокалипсис сегодня» - только герой Конрада свою человечность теряет. «Вы не можете это понять. Да и как вам понять? Под вашими ногами прочная мостовая, вы окружены добрыми соседями, которые готовы вас развеселить или, деликатно проскользнув между мясником и полисменом, наброситься на вас, охваченные священным ужасом перед скандалом, виселицей и сумасшедшим домом. Как же можете вы себе представить, в какую тьму первобытных веков забредет свободный человек, вступивший на путь одиночества - полного одиночества, без полисмена, - на путь молчания, полного молчания, когда не слышно предостерегающего голоса доброго соседа, который нашептывает вам об общественном мнении? Все эти мелочи и составляют великую разницу. Когда их нет, вы должны опираться на самого себя, на свою собственную силу и способность соблюдать верность. Конечно, вы можете оказаться слишком глупым, чтобы сбиться с пути, слишком тупым, чтобы заметить обрушившиеся на вас силы тьмы. Я считаю, что никогда ни один глупец не продавал своей души черту: либо глупец оказался слишком глупым, либо в черте было слишком много чертовщины». Так вот, Дик-то как раз черта и победил. Вот, какой материал ковырнул Верн мимоходом. Вот что у него могло получиться – но не получилось. Потому что лекция про чешуекрылых и обращение с барометром ему казалась важнее.
С самого детства, с того момента, как я прочитала эту книгу, я знала, что упущено что-то космически важное. И что это придется отыскивать и восполнять мне – потому что... ну, кому же еще?
Идея святого возникла далеко не сразу.
При создании персонажей я, в общем-то, не собиралась отходить от начальной канвы Жюля Верна. Они там достаточно схематичны, чтобы брать их как есть и развивать в нужную сторону безболезненно. Исключением был только Моро - я решила оттолкнуться от опереточного негодяя и сделать что-то ближе к образу, созданному Мгалоблишвили, только добавить еще и красоты. Выдавать бонусы - так выдавать.
Поскольку первоначальным замыслом вообще был "честный" римейк, создание образов представляло собой не столько конструкцию, сколько попытку реконструкции. Какие события, книги, течения могли повлиять на героев?
Действие романа происходит в 1873 году. Дик остался сиротой примерно в 5 лет, это значит - 1863 год. Ба, но это же самый разгар Гражданской войны. И тот самый год, когда был объявлен массовый призыв в армию, и по Нью-Йорку и другим городам северных штатов прокатился мятеж. А что если Дик лишился родителей в ходе именно этих событий?
Дальше. У Верна сказано, что он получил католическое воспитание. Но кто мог дать такое воспитание в Нью-Йорке, оплоте WASPов?
Ответ напрашивается сам собой: ирландская община. Цитируя Честертона, "Подумайте, что это может означать, и, ради всего святого, отбросьте ханжество!". Это значит, что Дик вырос в самой нищей, криминализованной, темной среде. Из такой среды праведник не поднимается как цветок лотоса из болота. Он рождается в ней как алмаз, под жестоким прессом и в адской жаре. Даже если капитан Халл обращался с ним как с сыном - он все равно не мог избавить его от созерцания изнанки бытия. То есть, к 15 годам Дик дожен знать, что делать по обе стороны ножа, откуда берутся деньги и дети, и почем фунт лиха. И должен иметь поистине железную волю, чтобы не смешаться со средой и не позволить себе даже тех слабостей, которые капитан, его опекун, счел бы вполне простительными. Что нужно, чтобы такой образ выгладет правдоподобным?
Одержимость. Какая-то идея, которая не дает подростку интересоваться тем, чем ему как бы положено интересоваться и дает, наоборот, силы противостоять соблазнам этого мира. Что же это за идея? И что это за человек, если он ззаронил такую идею в душу ребенка? Миссис Уэлдон? Вряд ли. Капитан? Но он ничего подобного не может предложить.
Первоначально это была военная карьера. Но в первом приближении она как-то "не вытанцовывалась". Дик, хоть ты тресни, не хотел походить на карьериста. И тогда я обратилась к идее религиозной, которая вроде бы и заложена в оригинале - но у Верна католичество такое... карамельное и кружевное. А ведь Дик вырос среди людей, покинувших страну посде великого голода; подыхавших, но не продававших свою веру за суп... Нет, его религиозность должна быть зубастой, напряженно-звенящей.
Возник образ священника-воспитателя. Человека вроде святого Дж. Боско, который ходит по помоечным задворкам Нью-Йорка и спасает детей от участи малолетних воров и проституток. Поскольку он не должен был появляться в романе иначе как флэшбэком, я и не думала о нем особенно - Святой Боско и святой Боско. Именно такой человек должен был произвести на мальчишку впечатление - на всю жизнь. Дать пример не ханжеской, а настоящей, живой, полнокровной праведности.
Наверное, нужно упомянуть, что именно в это время я завершала работу над ПТСР, и у меня "пропадал" сюжет космической оперы. В какой-то момент оно наложилось. Я поняла, что не хочу писать о парусах и Африке, а хочу - о мечах и звездолетах. И когда я пришла к этому решению, образ - щелк! - и сложился окончательно, как кубик-рубика. Декорация космической оперы открывала простор для всего, что с трудом вписывалось в 19-й век. Почяилась идея духовно-рыцарского движения Синдэн. Крестовый Поход пришел с одноименной картины Майкла Вилана. Вот только антагонисты не вытанцовывались. "Предел Африки", достаточно страшный и в то же время правдоподобный - я не могла его нащупать.
Пока на АнК не появился Могултай со своими разработками...
Про Могултая
Он ворвался на АнК как ветер, и мы мгновенно поссорились. Потом помирились. И еще раз поссорились. И еще раз.
Моя реакция на Могултая и его творчетсво - это примерно то, что сыграл Брэд Питт в поединке Ахилла и Гектора: "абсолютный гнев, направленный против человека, достойного абсолютного уважения". Могултай не просто создал концепт совершенно противного мне учения и мировоззрения - он и в темпе речи регулярно выдает максимы, от которых мне хочется лезть на стену.
Когда я сумела подавить эмоции и ознакомиться с концептом "Вавилона" подробно, я поняла, что это оно. Необходимый мне "предел Африки". Мировоззрение, настолько мне чуждое, что сама я, сколь ни напрягайся, его бы не придумала.
Почему? Потому что близкое знакомство с "углубленной и расширенной" формой "обычного зла" не повергнет героя в шок. Напомню: Дик ни в коей мере не оранжерейный мальчик, и люди, которые живут по принципу "слабый - мясо, сильный - ест", в его мире существуют, он с ними сталкивался. Был от них защищен силой государства и общины, но в принципе сталкивался. Не мог не. Потому что сообщество, в котором он вращался - очень пестро и разнородно, это, в терминологии Княжны - "помойка Империи", отчаянные сорвиголовы, которые занимаются отчаянным промыслом. Архипелаг Джексона вызвал бы отвращение, о не удивление. Мне нужна была скорее Цетаганда (и ее тень тоже в какой-то мре пала на мир "Сердца меча"), но из Цетаганды не сделаешь "Африку". Значит, что-то еще.
И тут подвернулся Могултай.
Почему именно его Вавилон? Потому что он вызвал у меня именно требуемую эмоциональную реакцию, которой мне легко было впоследствии индуцировать протагониста. Если это в нужной степени и в нужной тональности (то есть, не до полной потери самоконтроля и неспособности разобраться, но весьма сильно) бесит меня - значит, это есть хорошо и правильно, чтобы взбесить "среднего имперца".
Я могла бы поступить скверно - украсть разработки а-ля солдат Швейк, перекрасив до неузнаваемости. Этот способ мне претил еще до близкого знакомства с методами писательницы... ну, скажем, Кати Жир. Он не столько бесчестен, сколько малопродкутивен: раз поступив с человеком плохо, ты лишаешься возможности советоваться с ним в дальнейшем, поправить тебя некому, словом, на выходе потом всякая чача, как могли убедиться читатели рассказов Кати Жир. Гораздо, гораздо лучше честно поговорить с человеком, если есть такая возможность, получить от него разрешение и время от времени консультироваться.
Летом, дай Бог памяти, 2002 мы встретились, я изложила ему идею, и он ее одобрил. Впоследствии я с трепетом ожидала его отзывов на каждую новую главу "Сердца Меча" - и он мне ни разу не указал на то, что у меня там где-то прорезалась фальшь.
Конечно Вавилон "Сердца Меча" - это не Вавилон "Страны Хатти". Он маргинален по отношению к "Хатти", но находится все-таки в пределах границ, делающих Вавилон Вавилоном. Это вариант "возможной, но нежелательной" реализации концепта. О чем Могултай прекрасно знает, и знает, что я знаю.
В любом случае, претензии по "изврещению концепта", исходящие от него, я приму к сведению - а исходящими от кого-то другого просто растоплю виртуальную топку.
Ибо нефиг.
Есть и два случая "перекрестного опыления" - в электронном сборнике стихов Могултая стихотворение, процтитрованное Моро, получило название по книге, а недавно Могултай написал еще и стихотворное посвящение "Сердцу Меча", которое я хочу - и прошу его разрешения - включить во второй том, в качестве стихотворного эпилога.
А мечта-максимум - это растащить его на предисловие.
Трибьют с моей стороны выразился в том, что сам Могултай попал в текст в качестве Эктора Нейгала. То есть, не столько он лично, московский историк, сколько его "сетевое отражение". И кстати, опять же отсылка к образу Гектора, если кто не понял.
Сказать, что я люблю Могултая - значит соврать. Сказать, что я к нему равнодушна или ненавижу его - соврать в кубе. Это человек, которого я до конца никогда не пойму; лучший противник, который у меня когда-то был (и, думаю, вряд ли будет) и для меня огромная честь, что он дал мне свое разрешение использовать концепт Вавилона (Бог даст, напишу приквел, где тема "Страны Хатти" как корпуса текстов, положенных в основу вавилонского мировоззрения будет раскрыта шире).