![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Вводная статья к самурайцам
Если есть замечания - прошу высказывать.
Поэзия самураев
Было время, когда само это словосочетание – «поэзия самураев» - вызвало бы смех утонченных аристократов, проживавших а Тайра-но Мияко, Хэйан-кё, Столице Мира и Покоя (ныне город Киото). Самураи были низшим, служебным классом, само название «самурай» означает, по сути дела, «слуга». Простые грубые воины, зачастую они были попросту неграмотны – не говоря уж о том, что не могли сравняться происхождением со знатью-кугэ, возводившей свои родословные к тому или иному императору.
Однако годы шли, и по мере того, как разрастался класс кугэ, отпрыски знатных домов все чаще становились воинами, а воинское ремесло – наследственным в некоторых аристократических семьях. Управляя далекими провинциями, эти выходцы из знати вынуждены были вести военные действия против «варваров» - эмиси (коренное население Японских островов, предки народа айнов). Нередкими бывали и междоусобные стычки, даже настоящие гражданские войны – такие, как мятеж Тайра Масакадо. Так воины из знатных родов – Абэ, Татибана, Тайра, Минамото – усваивали воинский образ жизни и особую воинскую этику, сильно отличавшуюся от этики аристократов-кугэ. И в то же время они привносили в грубую жизнь солдата утонченность, присущую знати – особенно увлечение поэзией.
Стихосложение было частью повседневной жизни японского аристократа эпохи Хэйан.
Этикет требовал откликаться стихами на любое событие, более или менее значительное, любовная и дружеская переписка непременно подразумевала обмен стихотворениями, при дворе постоянно устраивались поэтические состязания, а составление поэтических антологий считалось важным государственным делом. Стихосложению обучались с детства, и оттачивали мастерство в течение всей жизни. Впрочем, поэзия была частью не только аристократической культуры – старейшая из японских стихотворных антологий, Манъёсю («Собрание мириад слов-листьев») хранит множество народных стихов и песен. Аристократическая поэзия эпохи Хэйан отдалялась от народной традиции с каждым веком все больше, но окончательного разрыва не произошло, потому что поэзия вака (дословно – «японская песня») происходит из самого сердца японского народа. Поэтому нельзя однозначно сказать, что поэзия вака пришла к самураям именно «сверху», из аристократических кругов. Сборник «Манъёсю» хранит несколько прекрасных образцов лирики, написанной воинами:
Когда из дому я в дорогу уходил,
Государеву приказу подчиняясь,
Говоря со мной,
Любимая жена
Все боялась мои руки отпустить.
Мононобэ Тацу
Отец и мать,
За домом позади у вас в саду
Есть «сто веков-трава».
Так сто веков на свете вы живите,
До той поры, пока я не приду!
Икутамабэ Тарикуни
Не отличаясь усложненной поэтической формой, эти стихи поражают искренностью и силой чувства.
Воины-аристократы эпохи Хэйан не называли себя «самураями». Они предпочитали слово «буси» - «военный чиновник». По отношению к аристократии высших рангов они, несмотря на свое происхождение, тоже чувствовали себя подчиненными, униженными. Люди из «домов лука и стрел» редко удостаивались высоких придворных чинов. Вельможи вели себя по отношению к ним высокомерно и насмешливо. Например, когда император пригласил своего любимца Тайра Тадамори на пир, знатные гости начали потешаться над ним, напевая: «Исэ-но Хэйси ва сугамэ-нари», что означает «Тайра из Исэ окривел на один глаз».
Сын Тадамори, Киёмори, в юности вытерпев немало унижений от знатной родни, отыгрался за все, когда сделался регентом при своем внуке, малолетнем императоре Антоку. Он был первым человеком из воинского рода, достигшим вершин власти. Однако Киёмори не пришлось долго почивать на лаврах – его власть начал оспаривать другой могущественный воинский род – Минамото. Киёмори умер, не увидев падения и гибели своей семьи. Минамото победили в кровопролитной гражданской войне, и с их победой эпоха утонченных аристократов-кугэ закончилась навсегда. Подлинными хозяевами страны сделались полководцы-сёгуны, и судьба страны решалась теперь не при императорском дворе в Киото, а в Камакура, в сёгунской ставке.
Присвоив привилегии кугэ, самураи усвоили и аристократические привычки. Сочинение стихов сделалось теперь обычным не только среди тех, кто происходил из аристократического дома. Хроника «Тайхэйки» описывает (не без иронии), как при осаде замка Тихая самураи развлекаются поэтическим турниром, составляя цепочку «рэнга» - «нанизанных строф». События, описанные в «Тайхэйки», относятся уже к 14-му веку, когда император Годайго (1288—1339) попытался оспорить власть камакурских правителей из рода Ходзё.
Первоначально императору сопутствовал успех, войска Ходзё были разгромлены, императорская власть - восстановлена. Но, как нередко бывает с людьми, успех вскружил ему голову, он принялся устранять вчерашних союзников, опасаясь их возросшего влияния – и генерал Асикага Такаудзи (1305—1358) поднял мятеж. В 1338 г. Асикага провозгласил себя сёгуном и положил начало династии сёгунов Асикага, правивших страной (более или менее успешно) на протяжении 15 поколений.
Десятилетняя гражданская войн Онин (1467–1477) положила начало эпохе Сражающихся княжеств. Сёгунат пришел в упадок, магнаты клана Хосокава полностью контролировали сёгунов, их власть оспаривали другие магнаты.
В это время окончательно сложился самурайский этос. Полководец стал главной фигурой в стране, раздираемой усобицами. Самураи больше не подражали изнеженным придворным, но и не были теми варварами, о которых с насмешкой писали в романах эпохи Хэйан. Воинский идеал предполагал верность принципам конфуцианской морали, среди которых первое место занимала верность. Именно в это время главы самурайских домов и полководцы начали составлять своды правил для своих вассалов и домочадцев – такие как «21 правило Ходзё Соуна», «Изречения Асакура Сотэки», «Суждения в девяноста девяти статьях» - попытки кодифицировать самурайский этос.
Ода Нобунага (1534—1582) был первым, кто серьезно задался целью объединить Японию. Собрав вокруг себя плеяду талантливых военачальников, среди которых особенно выделялись Тоётоми Хидэёси (1536—1598) и Токугава Иэясу (1542—1616), Ода одерживал одну победу за другой, но ссора с вассалом Акэти Мицухидэ привела к тому, что Мицухидэ убил Ода и его старшего сына.
Тоётоми Хидэёси продолжил дело объединения Японии – но уже не для наследников Ода, а для себя. Впрочем, и он, достигнув вершин власти, не смог передать ее сыну. Отчасти причиной тому было сословно-родовое сознание японцев: не принадлежащий к потомкам дома Минамото не мог претендовать на власть сёгуна. Отчасти дело было и в том, что Тоётоми происходил из простых крестьян, и родовитые князья не потерпели бы над собой такого сёгуна.
После смерти Тоётоми Хидэёси борьба за гегемонию разыгралась между Токугавой Иэясу и Тоётоми Хидэёри – точнее, его матерью Ёдогими, властной и умной женщиной, племянницей Ода Нобунага. Именно она стояла за спиной Исида Мицунари – председателя опекунского совета при малолетнем Хидэёри.
Войска Исида (западная коалиция) и Токугава (восточная коалиция) сошлись в битве при Сэкигахара в 1600 году, и партия Исида проиграла. В 1603 году Токугава Иэясу был провозглашен сёгуном. В 1614 году остатки оппозиции, сгруппированные вокруг юного Тоётоми Хидэёри и его матери, были уничтожены при осаде замка Осака. Головы побежденных самураев победители расставили вдоль всей дороги до замка Фусими.
Наступило время долгого мира. Укрепляя свою власть, Иэясу и его наследники
окончательно утвердили систему «четырех сословий» - крестьяне, торговцы, купцы и
самураи. Само самурайское сословие тоже расслоилось на четко регламентированные группы: во главе его стояли госанкэ – «три почтенных дома», из которых только и могли выбирать сёгуна. Следующими в иерархии были фудай даймё – князья, чьи предки поддержали Токугаву Иэясу в битве при Сэкигахара. Ниже их стояли тодзама даймё – князья, чьи предки были в оппозиции к правящему дому. Значительность князя определялась не только принадлежностью к фудай либо тодзама, но и размерами его надела – хана. Непосредственно сёгуну подчинялась прослойка хатамото – «знаменосцев», а также личных вассалов – гокэнин. Хатамото и гокэнин так же делились на категории: фудай (потомки ближайших сподвижников Токугава Иэясу) и гохо. Следующей ступенью самурайской иерархи были байсин, вассалы князей и хатамото. Ниже всех стояли асигару, «копьеносцы» и госи, деревенские самураи, чей образ жизни мало отличался от крестьянского. Существовала также прослойка ронин или роси – самураев без господина, деклассированных воинов. Они пополняли ряды телохранителей, наемных убийц, разбойников и бандитов.
Самураи служили за жалование, которое высчитывалось в рисовом эквиваленте. Единицей измерения служил 1 коку (ок. 180 л). Размер жалования каждой категории самураев также был строго регламентирован и зависел не только от должности самурая, но и от того, как долго данная семья служила своему господину. Верные на протяжении 2-3 поколений вассалы получали прибавку к жалованию автоматически. Общий годовой сбор риса по всей Японии составлял 28 млн. коку. 8 млн. принадлежали сёгуну (40 тыс. шло на содержание императорского двора), а 20 млн. являлись собственностью 270 даймё. Таким образом, ни один князь не мог позволить себе войско больше сёгунского. Кроме того, возниконвению мятежей препятствовала система санкин котай, официального заложничества. Князья с годовым доходом в 10000 коку и больше, а также личные вассалы сёгуна, каждый второй год или половину каждого года проводили в Эдо. Поскольку размер свиты и расходы на ее содержание также был строго регламентированы, эти официальные визиты становились очень разорительным мероприятием. Князья неуклонно увеличивали налоговый гнет на свои провинции.
Как раз во время одного из таких визитов и случился инцидент, положивший начало самой знаменитой вендетте в Японии - Асано Наганори (1667—1701), князь Ако, не вытерпел оскорбления от чиновника Кира и ударил его мечом. Сёгун приговорил Асано к сэппуку, но 47 его вассалов, отказавшись умирать вслед за господином, превратились в презираемых обществом ронинов. Однако их отказ был продиктован вовсе не трусостью – они тайно поклялись отомстить обидчику. Больше года они готовили покушение на Кира, и 14 декабря 1702 года осуществили свой дерзкий план, после чего сдались властям. Несмотря на то, что общественное мнение было скорее на их стороне, сёгун Токугава Цунаёси приговорил их к смерти.
Поступок сорока семи ронинов всколыхнул страну и послужил своеобразным индикатором состояния воинского сословия в годы правления императора Гэнроку (1688- 1704). За три поколения мирной жизни отвага, готовность к самопожертвованию и преданность самурая остались провозглашаемым идеалом – но в жизни от самурая, по сути дела превратившегося в гражданского чиновника, требовалась конформность, умение угождать и безынициативность. Именно в это время были созданы знаменитые трактаты о самурайской этике - "Будосёсинсю" Дайдодзи Юдзана и "Хагакурэ" Ямамото Цунэтомо. Но не стоит переоценивать значение этих трактатов - хотя они и стали в дальнейшем основой классовой идеологии самурайства, на деле они представляют собой плач по навсегда ушедшей в прошлое, а следовательно – идеализированной модели отношений вассала и господина. «Тогда молодые люди никогда не говорили о выгоде или потере, никогда не упоминали о ценах и краснели, слыша разговоры о любовных делах. Я считаю, что все самураи должны изучать древние идеалы и восхищаться ими, даже не будучи способными их достигнуть », - пишет Юдзан.
Месть сорока семи ронинов полностью соответствовала духу Бусидо эпохи Сражающихся княжеств, но во времена Гэнроку такие люди, как Оиси, глава и вдохновитель этого дела, были попросту опасны: они обладали инициативой, умели планировать и приводить свои планы в исполнение. Ямамото Цунэтомо, автор «Хагакурэ», осудил Оиси и его людей: а что было бы, если бы за время подготовки к акту возмездия Кира умер своей смертью? Тогда всего сорок семь были бы напрасно опозорены, а напрасный позор – хуже всего для воина. Лучше бы они совершили свою попытку сразу: они бы погибли, не достигнув цели, но явили бы всем чистоту своих намерений. А еще лучше было бы совершить сэппуку вслед за господином.
Новые кодексы Бусидо культивировали, с одной стороны. Крайний идеализм, с другой - мелочную регламентацию всех сторон жизни воина. «Когда Сиба Кидзаэмон служил у него, однажды хозяин остриг себе ногти и передал их слуге со словами:
- Выбрось их.
Однако Кидзаэмон, не поднимаясь на ноги, держал их в руке.
- В чем дело? - спросил хозяин.
- Одного не хватает, - ответил Кидзаэмон.
- Вот он, - сказал господин Кацусигэ, протягивая ему ноготь, который он спрятал».
Однако надо отдать должное новым идеологам: они высоко ценили образование. «Ныне империя находится в мире, и хотя нельзя сказать, что родившиеся в самурайских семьях безразличны к военному делу, их не посылают в битву в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, как воинов прежних времен. Поэтому, в семь или восемь лет, когда ребенок подрос, его необходимо познакомить с Четверокнижием, Пятиканонием и Семикнижием, а также обучить каллиграфии, чтобы он запомнил, как писать иероглифы. Затем, когда ему исполнится пятнадцать или шестнадцать, его следует обучать стрельбе из лука, верховой езде и всем другим военным искусствам, ибо только так самурай должен воспитывать своих сыновей в мирное время. Нынешнему воину, в отличие от воина эпохи внутренних войн, безграмотность непростительна».
Эпоха Гэнроку была временем расцвета японской культуры и искусства. Именно в это время жили и творили Ихара Сайкаку, Тикамацу Мондзаэмон, Басё Мацуо. Все больше выходцев из самурайского сословия, не найдя себе места на службе, предавались искусству. С другой стороны, все больше служащих самураев изучали поэзию, сочиняли китайские и японские стихи. «Стихосложение - это давний обычай нашей страны. Великие воины всех времен писали стихи, и даже самый низший вассал пробовал время от времени сочинять неуклюжие строки», пишет Дайдодзи Юдзан. В десятой главе «Хагакурэ» самурай в стихах объясняет суть такой добродетели как искренность (макото):
Поскольку все в этом мире –
Лишь кукольное представленье,
Путь искренности – это смерть.
Увлечение как традиционной поэзией танка, так и поэзией новой формы – хокку – в эпоху Токугава пронизало все сословия. Нужно заметить, что принцип искренности, о котором шла речь выше, существовал не только в самурайском кодексе чести, но и в поэзии хокку. Когда великий Басё умирал, ученики попросили его сложить дзисэй – предсмертное стихотворение. Басё поначалу отказывался: каждое стихотворение он писал как предсмертное, могущее оказаться последним. Но потом все же продиктовал:
Лихорадка в пути.
Сон мой кругами бродит
По выгоревшему полю.
Что ж, недаром Басё происходил из самурайской семьи Мацуо Ёдзаэмона.
Однако с течением времени внутреннее напряжение выстроенной Токугавами властной системы неуклонно нарастало. В 1853 году страну сотрясли пушки коммодора Мэтью Перри, и самураи, от самого сёгуна и его прямых вассалов, до низших асигару и ронинов, оказались перед лицом ужасного факта: их культивируемая веками доблесть бессильна против европейской мощи.
Нельзя сказать, что до этого момента не было тревожных предвестий. Японские правители с тревогой следили за ходом Опиумных войн в Китае (1840—1842, 1856—1860), было и несколько мелких столкновений, в ходе которых европейцы неизменно одерживали верх. Но до Перри никто не выдвигал всерьез требований открытия страны для торговли.
Недовольство правлением сёгунов Токугава, зревшее с момента установления этого правления, прорвалось, когда сёгунское правительство пошло на уступки перед лицом превосходящей силы. Молодые самураи толпами срывались со службы в своих ханах и бросались в Эдо и Киото, чтобы предложить свой меч императору. По всей стране звучал призыв «Сон но дзё и!» - «Почитай императора, изгоняй варваров!»
На фоне всех этих беспорядков совершенно незамеченной прошла попытка молодого самурая из хана Тёсю, Ёсиды Сёина, проникнуть на борт корабля Перри. Будучи выдан японским властям, Ёсида объяснил, что причиной его стремления покинуть Японию было желание раскрыть секреты могущества «варваров» с тем, чтобы побить европейцев их же оружием. Сёгунская администрация настолько растерялась перед лицом такой искренности, что Ёсида за преступление, карающееся смертной казнью, отделался тюремным заключением. Выйдя из тюрьмы, он основал в своем хане «Академию под соснами» - частную школу, где, кроме традиционных конфуцианских дисциплин, преподавалась японская литература (а заодно и патриотические идеи Мотоори Норинага, основателя японского литературоведения), европейская география по перерисованным голландским картам, и военное дело. Одновременно Ёсида вел активную переписку с друзьями сходных убеждений в Киото и Эдо. Узнав о том, что сёгунское правительство не намерено противостоять «варварам», и уже подписало несколько неравноправных договоров с Америкой, Британией и Францией, Ёсида попытался организовать заговор с целью убить чиновника, отвечавшего за этот позор. Узнав о заговоре, правительство хана выдало Ёсиду сёгунату, и в 1859 году Ёсида был казнен.
Его короткая и, казалось бы, незаметная деятельность в качестве частного преподавателя и невезучего террориста многое изменила в истории Японии. Несколько учеников «Вольной академии под соснами» извлекли из смерти учителя совсем не тот урок, который хотели преподать власти. Молодые самураи Такасуги Синсаку, Кидо Такаёси, Ито Хиробуми, Ямагата Аритомо пришли к выводу, что самураи как воинская единица никуда уже не годятся, и нет смысла воевать с европейцами по старинке – нужно реорганизовать армию по европейскому образцу, набрав туда простолюдинов.
Примерно в то же время в Эдо преподает европейское военное и морское дело Сакума Сёдзан, выдвинувший принцип «западная наука, восточная этика». Сакума, чиновник бакуфу, был вдохновителем Ёсиды, и хотя не шел на поткрытое противостояние с властями, все же отсидел какое-то время в тюрьме за неортодоксальный образ мысли. «Если мы не знаем ни врага, ни своих сил, мы, безусловно, потерпим поражение в любой битве. Однако даже если мы знаем врага и свои силы, мы все же в существующих ус
ловиях еще не можем говорить о сопротивлении. Только после того, как мы искусно овладеем всем тем, что блестяще использует враг, мы сможем говорить о победе над ним», - писал он. Радикалы из роялистского лагеря не могли простить ему «низкопоклонства перед Западом», и в 1864 году Сакума был убит политическим террористом из Кумамото, Каваками Гэнсаем.
На улицах Киото и Эдо открыто лилась кровь. Политические разногласия между ронинами легко переходили в резню, кроме того, безденежные «люди благородных устремлений» не гнушались грабить торговцев, которые в социальной иерархии считались стоящими на низшей ступени. Чтобы положить конец беспорядкам в Киото, Мацудайра Катамори, комендант столицы, принял решение усилить городскую стражу отрядом, набранным из ронинов, которым будет дано право применять холодное оружие (в Японии того времени органы правопорядка имели право пускать в ход только палки). Так был собран отряд Синсэнгуми, костяком которого сделались восемь человек, вышедших из эдоской школы фехтования "Сиэйкан". Во главе их встали Кондо Исами и Хидзиката Тосидзо, крестьяне из провинции Тама. Кондо был принят в самурайское сословие через усыновление, а Хидзиката и вовсе выдумал себе фамилию сам. Отряд был примечателен тем, что в него брали людей самого разного происхождения – имело значение только умение владеть мечом и готовность подчиняться железной дисциплине. Первый пункт устава «Синсэнгуми» гласил: «Запрещается отступать от принципов бусидо». Наказание за нарушение любого из пяти пунктов было одно: сэппуку.
Несмотря на то, что большинство из офицерского состава Синсэнгуми первоначально придерживалось патриотических и изоляционистских идей, служебный долг сделал их противниками роялистов, действовавших под лозунгом «Сон но дзё и». Целью этих бесшабашных идеалистов было спровоцировать войну Японии с иностранцами. Трезвые люди понимали, что исходом этой войны может стать только гибель государства, но за два с половиной столетия мирной жизни разрыв между самурайским идеализмом и реальностью достиг такой величины, что вся Япония могла туда провалиться целиком. Людям, именовавшим себя «рыцарями реставрации», было безразлично, погибнет Япония или нет – их интересовала только собственная смерть – по возможности красивая и возвышенная. В 1864 году заговорщики планировали поджечь Киото, похитить императора под шумок и вывезти его на гору Хиэй, чтобы от его имени провозгласить войну. Возможные массовые жертвы среди населения их не останавливали. Кровавая расправа с политическими оппонентами была делом более чем обычным. «Синсэнгуми», целью которых было сохранить город в порядке и безопасности, должны были противодействовать «рыцарям реставрации» безотносительно сходства или расхождения в политических убеждениях. Их называли «Волки Мибу» и «псы сёгуната».
Наступил момент, когда противостояние достигло стадии перехода в гражданскую войну. Собственно, она уже шла – сёгунским войскам было приказано покарать мятежный клан Тёсю. Чтобы война не перекинулась на всю Японию, сёгун Токугава Ёсинобу сложил с себя и рода Токугава сёгунские полномочия, объявив императора Муцухито единовластным правителем страны. Началась новая эпоха в истории Японии – эпоха Мэйдзи.
Ученики Ёсиды Сёина Кидо, Ямагата, Ито, двое самураев из Сацума – Сайго и Окубо – встали во главе правительства императора Мэйдзи. Страна зашагала дорогой индустриализации и вестернизации. Прежний лозунг «Почитай императора, изгоняй варваров!» сменился новым – «Обогащай страну, укрепляй армию!». Идеологию самурайства отнюдь не предали забвению после принятия императорского эдикта о равенстве всех сословий – напротив, государству было выгодно поддерживать ее и распространять на другие сословия, культивируя в японцах преданность, самоотверженность, верность, считавшиеся ранее привилегией исключительно воинской касты. Хотя армия, полиция и государственный аппарат теперь были открыты для всех, костяк их по-прежнему составляли выходцы из самурайских рядов. Многие исследователи именно этим объясняют высокую эффективность и низкую коррумпированность японской полиции.
«Рыцари реставрации» были прагматиками в вопросах государственного устройства, экономики и вооружения, но оставались все теми же романтиками в вопросах идеологии. Национальная религия – синто – была сделана официальной, японская земля объявлена священной, японцы – народом, превосходящим остальные азиатские народы в уровне культуры. Подобно европейским державам, Япония стремилась к захвату колоний: мишенью японских амбиций стала Корея. В 1894 – 1895 гг. за гегемонию над Кореей разгорелась японо-китайская война, в которой Япония одержала сокрушительную победу благодаря более передовому вооружению, организации и дисциплине. Десять лет спустя победой Японии закончилось и противостояние с первой европейской державой, пытающейся утвердить контроль над регионом – Россией.
Эти победы как бы подтверждали японское «право первородства», доказывали превосходство «духа Ямато» не только над соседями-азиатами, но и над европейцами.
Одним из проявлений этого духа стало считаться самоубийство генерала Ноги Марэскэ, героя Русско-японской войны. Ноги и его жена покончили с собой сразу же после смерти императора Мэйдзи, совершив «дзюнси», самоубийство вослед господину. В течение нескольких дней после похорон императора Мэйдзи Ноги сделался национальным героем.
Распространение самурайской идеологии «вниз» привело к значительной милитаризации общества. В Японии процветал настоящий «культ смерти». Самоубийство представлялось многим единственным способом разрешения всех жизненных трудностей. Более 20 тыс. человек в год кончали жизнь самоубийством в первой половине 30-х гг . Именно готовность к смерти идеологи объявляли первой добродетелью каждого японца, возносящей его над представителями всех иных народов и рас. Погибший за императора японец причислялся к лику богов. 1 940 000 японских солдат стали «богами» во время Второй мировой войны. Культ героической смерти на поле боя существовал и в нацистской Германии, и в СССР, но только в Японии официально существовали целые подразделения смертников – воздушные эскадрильи «симпун» и подводники-самоубийцы «кайтэн». Япония не знала ни заградотрядов, ни указов, приравнивающих сдачу в плен к предательству – новым самураям было страшно даже подумать, что в их семью придет уведомление о том, что сын в плену или гроб, перевязанный веревкой (знак позорной смерти). Они сражались до последнего.
Взятый после войны курс на демилитаризацию Японии подразумевал отказ от подобного образа мыслей. Однако не так-то легко заставить людей забыть то, что им внушали на протяжение нескольких поколений. Дух самурайской преданности ушел из общественной жизни – но перебрался в «теневой мир», мир организованной преступности.
Еще и до реставрации Мэйдзи преступные организации Японии в чем-то копировали самурайскую идеологию – и неудивительно, ведь во многом они формировались из ронинов. В мафии якудза точно так же существует повиновение старшим и кодекс чести, за нарушение которого строго карают.
Последней же попыткой воскресить дух самурайства «на свету» следует считать «Общество щита» писателя Юкио Мисимы и попытку военного путча на базе Итигая, После провала которой (впрочем, ожидаемого и запланированного провала) он покончил с собой.
Мисима подробно исследовал «Хагакурэ» и даже написал объемистый комментарий к этой книге - "Хагакурэ нюмон". «Когда Дзётё говорит: "Я постиг, что Путь Самурая - это смерть", он выражает свою Утопию, свои принципы свободы и счастья. Вот почему в настоящее время мы можем читать "Хагакурэ" как сказание об идеальной стране. Я почти уверен, что если такая идеальная страна когда-либо появится, ее жители будут намного счастливее и свободнее, чем мы сегодня», - пишет Мисима в этом комментарии.
Видимо, ради мечты об этой идеальной стране он и покончил с собой в кабинете генерала Маситы.
Поэзия самураев
Было время, когда само это словосочетание – «поэзия самураев» - вызвало бы смех утонченных аристократов, проживавших а Тайра-но Мияко, Хэйан-кё, Столице Мира и Покоя (ныне город Киото). Самураи были низшим, служебным классом, само название «самурай» означает, по сути дела, «слуга». Простые грубые воины, зачастую они были попросту неграмотны – не говоря уж о том, что не могли сравняться происхождением со знатью-кугэ, возводившей свои родословные к тому или иному императору.
Однако годы шли, и по мере того, как разрастался класс кугэ, отпрыски знатных домов все чаще становились воинами, а воинское ремесло – наследственным в некоторых аристократических семьях. Управляя далекими провинциями, эти выходцы из знати вынуждены были вести военные действия против «варваров» - эмиси (коренное население Японских островов, предки народа айнов). Нередкими бывали и междоусобные стычки, даже настоящие гражданские войны – такие, как мятеж Тайра Масакадо. Так воины из знатных родов – Абэ, Татибана, Тайра, Минамото – усваивали воинский образ жизни и особую воинскую этику, сильно отличавшуюся от этики аристократов-кугэ. И в то же время они привносили в грубую жизнь солдата утонченность, присущую знати – особенно увлечение поэзией.
Стихосложение было частью повседневной жизни японского аристократа эпохи Хэйан.
Этикет требовал откликаться стихами на любое событие, более или менее значительное, любовная и дружеская переписка непременно подразумевала обмен стихотворениями, при дворе постоянно устраивались поэтические состязания, а составление поэтических антологий считалось важным государственным делом. Стихосложению обучались с детства, и оттачивали мастерство в течение всей жизни. Впрочем, поэзия была частью не только аристократической культуры – старейшая из японских стихотворных антологий, Манъёсю («Собрание мириад слов-листьев») хранит множество народных стихов и песен. Аристократическая поэзия эпохи Хэйан отдалялась от народной традиции с каждым веком все больше, но окончательного разрыва не произошло, потому что поэзия вака (дословно – «японская песня») происходит из самого сердца японского народа. Поэтому нельзя однозначно сказать, что поэзия вака пришла к самураям именно «сверху», из аристократических кругов. Сборник «Манъёсю» хранит несколько прекрасных образцов лирики, написанной воинами:
Когда из дому я в дорогу уходил,
Государеву приказу подчиняясь,
Говоря со мной,
Любимая жена
Все боялась мои руки отпустить.
Мононобэ Тацу
Отец и мать,
За домом позади у вас в саду
Есть «сто веков-трава».
Так сто веков на свете вы живите,
До той поры, пока я не приду!
Икутамабэ Тарикуни
Не отличаясь усложненной поэтической формой, эти стихи поражают искренностью и силой чувства.
Воины-аристократы эпохи Хэйан не называли себя «самураями». Они предпочитали слово «буси» - «военный чиновник». По отношению к аристократии высших рангов они, несмотря на свое происхождение, тоже чувствовали себя подчиненными, униженными. Люди из «домов лука и стрел» редко удостаивались высоких придворных чинов. Вельможи вели себя по отношению к ним высокомерно и насмешливо. Например, когда император пригласил своего любимца Тайра Тадамори на пир, знатные гости начали потешаться над ним, напевая: «Исэ-но Хэйси ва сугамэ-нари», что означает «Тайра из Исэ окривел на один глаз».
Сын Тадамори, Киёмори, в юности вытерпев немало унижений от знатной родни, отыгрался за все, когда сделался регентом при своем внуке, малолетнем императоре Антоку. Он был первым человеком из воинского рода, достигшим вершин власти. Однако Киёмори не пришлось долго почивать на лаврах – его власть начал оспаривать другой могущественный воинский род – Минамото. Киёмори умер, не увидев падения и гибели своей семьи. Минамото победили в кровопролитной гражданской войне, и с их победой эпоха утонченных аристократов-кугэ закончилась навсегда. Подлинными хозяевами страны сделались полководцы-сёгуны, и судьба страны решалась теперь не при императорском дворе в Киото, а в Камакура, в сёгунской ставке.
Присвоив привилегии кугэ, самураи усвоили и аристократические привычки. Сочинение стихов сделалось теперь обычным не только среди тех, кто происходил из аристократического дома. Хроника «Тайхэйки» описывает (не без иронии), как при осаде замка Тихая самураи развлекаются поэтическим турниром, составляя цепочку «рэнга» - «нанизанных строф». События, описанные в «Тайхэйки», относятся уже к 14-му веку, когда император Годайго (1288—1339) попытался оспорить власть камакурских правителей из рода Ходзё.
Первоначально императору сопутствовал успех, войска Ходзё были разгромлены, императорская власть - восстановлена. Но, как нередко бывает с людьми, успех вскружил ему голову, он принялся устранять вчерашних союзников, опасаясь их возросшего влияния – и генерал Асикага Такаудзи (1305—1358) поднял мятеж. В 1338 г. Асикага провозгласил себя сёгуном и положил начало династии сёгунов Асикага, правивших страной (более или менее успешно) на протяжении 15 поколений.
Десятилетняя гражданская войн Онин (1467–1477) положила начало эпохе Сражающихся княжеств. Сёгунат пришел в упадок, магнаты клана Хосокава полностью контролировали сёгунов, их власть оспаривали другие магнаты.
В это время окончательно сложился самурайский этос. Полководец стал главной фигурой в стране, раздираемой усобицами. Самураи больше не подражали изнеженным придворным, но и не были теми варварами, о которых с насмешкой писали в романах эпохи Хэйан. Воинский идеал предполагал верность принципам конфуцианской морали, среди которых первое место занимала верность. Именно в это время главы самурайских домов и полководцы начали составлять своды правил для своих вассалов и домочадцев – такие как «21 правило Ходзё Соуна», «Изречения Асакура Сотэки», «Суждения в девяноста девяти статьях» - попытки кодифицировать самурайский этос.
Ода Нобунага (1534—1582) был первым, кто серьезно задался целью объединить Японию. Собрав вокруг себя плеяду талантливых военачальников, среди которых особенно выделялись Тоётоми Хидэёси (1536—1598) и Токугава Иэясу (1542—1616), Ода одерживал одну победу за другой, но ссора с вассалом Акэти Мицухидэ привела к тому, что Мицухидэ убил Ода и его старшего сына.
Тоётоми Хидэёси продолжил дело объединения Японии – но уже не для наследников Ода, а для себя. Впрочем, и он, достигнув вершин власти, не смог передать ее сыну. Отчасти причиной тому было сословно-родовое сознание японцев: не принадлежащий к потомкам дома Минамото не мог претендовать на власть сёгуна. Отчасти дело было и в том, что Тоётоми происходил из простых крестьян, и родовитые князья не потерпели бы над собой такого сёгуна.
После смерти Тоётоми Хидэёси борьба за гегемонию разыгралась между Токугавой Иэясу и Тоётоми Хидэёри – точнее, его матерью Ёдогими, властной и умной женщиной, племянницей Ода Нобунага. Именно она стояла за спиной Исида Мицунари – председателя опекунского совета при малолетнем Хидэёри.
Войска Исида (западная коалиция) и Токугава (восточная коалиция) сошлись в битве при Сэкигахара в 1600 году, и партия Исида проиграла. В 1603 году Токугава Иэясу был провозглашен сёгуном. В 1614 году остатки оппозиции, сгруппированные вокруг юного Тоётоми Хидэёри и его матери, были уничтожены при осаде замка Осака. Головы побежденных самураев победители расставили вдоль всей дороги до замка Фусими.
Наступило время долгого мира. Укрепляя свою власть, Иэясу и его наследники
окончательно утвердили систему «четырех сословий» - крестьяне, торговцы, купцы и
самураи. Само самурайское сословие тоже расслоилось на четко регламентированные группы: во главе его стояли госанкэ – «три почтенных дома», из которых только и могли выбирать сёгуна. Следующими в иерархии были фудай даймё – князья, чьи предки поддержали Токугаву Иэясу в битве при Сэкигахара. Ниже их стояли тодзама даймё – князья, чьи предки были в оппозиции к правящему дому. Значительность князя определялась не только принадлежностью к фудай либо тодзама, но и размерами его надела – хана. Непосредственно сёгуну подчинялась прослойка хатамото – «знаменосцев», а также личных вассалов – гокэнин. Хатамото и гокэнин так же делились на категории: фудай (потомки ближайших сподвижников Токугава Иэясу) и гохо. Следующей ступенью самурайской иерархи были байсин, вассалы князей и хатамото. Ниже всех стояли асигару, «копьеносцы» и госи, деревенские самураи, чей образ жизни мало отличался от крестьянского. Существовала также прослойка ронин или роси – самураев без господина, деклассированных воинов. Они пополняли ряды телохранителей, наемных убийц, разбойников и бандитов.
Самураи служили за жалование, которое высчитывалось в рисовом эквиваленте. Единицей измерения служил 1 коку (ок. 180 л). Размер жалования каждой категории самураев также был строго регламентирован и зависел не только от должности самурая, но и от того, как долго данная семья служила своему господину. Верные на протяжении 2-3 поколений вассалы получали прибавку к жалованию автоматически. Общий годовой сбор риса по всей Японии составлял 28 млн. коку. 8 млн. принадлежали сёгуну (40 тыс. шло на содержание императорского двора), а 20 млн. являлись собственностью 270 даймё. Таким образом, ни один князь не мог позволить себе войско больше сёгунского. Кроме того, возниконвению мятежей препятствовала система санкин котай, официального заложничества. Князья с годовым доходом в 10000 коку и больше, а также личные вассалы сёгуна, каждый второй год или половину каждого года проводили в Эдо. Поскольку размер свиты и расходы на ее содержание также был строго регламентированы, эти официальные визиты становились очень разорительным мероприятием. Князья неуклонно увеличивали налоговый гнет на свои провинции.
Как раз во время одного из таких визитов и случился инцидент, положивший начало самой знаменитой вендетте в Японии - Асано Наганори (1667—1701), князь Ако, не вытерпел оскорбления от чиновника Кира и ударил его мечом. Сёгун приговорил Асано к сэппуку, но 47 его вассалов, отказавшись умирать вслед за господином, превратились в презираемых обществом ронинов. Однако их отказ был продиктован вовсе не трусостью – они тайно поклялись отомстить обидчику. Больше года они готовили покушение на Кира, и 14 декабря 1702 года осуществили свой дерзкий план, после чего сдались властям. Несмотря на то, что общественное мнение было скорее на их стороне, сёгун Токугава Цунаёси приговорил их к смерти.
Поступок сорока семи ронинов всколыхнул страну и послужил своеобразным индикатором состояния воинского сословия в годы правления императора Гэнроку (1688- 1704). За три поколения мирной жизни отвага, готовность к самопожертвованию и преданность самурая остались провозглашаемым идеалом – но в жизни от самурая, по сути дела превратившегося в гражданского чиновника, требовалась конформность, умение угождать и безынициативность. Именно в это время были созданы знаменитые трактаты о самурайской этике - "Будосёсинсю" Дайдодзи Юдзана и "Хагакурэ" Ямамото Цунэтомо. Но не стоит переоценивать значение этих трактатов - хотя они и стали в дальнейшем основой классовой идеологии самурайства, на деле они представляют собой плач по навсегда ушедшей в прошлое, а следовательно – идеализированной модели отношений вассала и господина. «Тогда молодые люди никогда не говорили о выгоде или потере, никогда не упоминали о ценах и краснели, слыша разговоры о любовных делах. Я считаю, что все самураи должны изучать древние идеалы и восхищаться ими, даже не будучи способными их достигнуть », - пишет Юдзан.
Месть сорока семи ронинов полностью соответствовала духу Бусидо эпохи Сражающихся княжеств, но во времена Гэнроку такие люди, как Оиси, глава и вдохновитель этого дела, были попросту опасны: они обладали инициативой, умели планировать и приводить свои планы в исполнение. Ямамото Цунэтомо, автор «Хагакурэ», осудил Оиси и его людей: а что было бы, если бы за время подготовки к акту возмездия Кира умер своей смертью? Тогда всего сорок семь были бы напрасно опозорены, а напрасный позор – хуже всего для воина. Лучше бы они совершили свою попытку сразу: они бы погибли, не достигнув цели, но явили бы всем чистоту своих намерений. А еще лучше было бы совершить сэппуку вслед за господином.
Новые кодексы Бусидо культивировали, с одной стороны. Крайний идеализм, с другой - мелочную регламентацию всех сторон жизни воина. «Когда Сиба Кидзаэмон служил у него, однажды хозяин остриг себе ногти и передал их слуге со словами:
- Выбрось их.
Однако Кидзаэмон, не поднимаясь на ноги, держал их в руке.
- В чем дело? - спросил хозяин.
- Одного не хватает, - ответил Кидзаэмон.
- Вот он, - сказал господин Кацусигэ, протягивая ему ноготь, который он спрятал».
Однако надо отдать должное новым идеологам: они высоко ценили образование. «Ныне империя находится в мире, и хотя нельзя сказать, что родившиеся в самурайских семьях безразличны к военному делу, их не посылают в битву в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, как воинов прежних времен. Поэтому, в семь или восемь лет, когда ребенок подрос, его необходимо познакомить с Четверокнижием, Пятиканонием и Семикнижием, а также обучить каллиграфии, чтобы он запомнил, как писать иероглифы. Затем, когда ему исполнится пятнадцать или шестнадцать, его следует обучать стрельбе из лука, верховой езде и всем другим военным искусствам, ибо только так самурай должен воспитывать своих сыновей в мирное время. Нынешнему воину, в отличие от воина эпохи внутренних войн, безграмотность непростительна».
Эпоха Гэнроку была временем расцвета японской культуры и искусства. Именно в это время жили и творили Ихара Сайкаку, Тикамацу Мондзаэмон, Басё Мацуо. Все больше выходцев из самурайского сословия, не найдя себе места на службе, предавались искусству. С другой стороны, все больше служащих самураев изучали поэзию, сочиняли китайские и японские стихи. «Стихосложение - это давний обычай нашей страны. Великие воины всех времен писали стихи, и даже самый низший вассал пробовал время от времени сочинять неуклюжие строки», пишет Дайдодзи Юдзан. В десятой главе «Хагакурэ» самурай в стихах объясняет суть такой добродетели как искренность (макото):
Поскольку все в этом мире –
Лишь кукольное представленье,
Путь искренности – это смерть.
Увлечение как традиционной поэзией танка, так и поэзией новой формы – хокку – в эпоху Токугава пронизало все сословия. Нужно заметить, что принцип искренности, о котором шла речь выше, существовал не только в самурайском кодексе чести, но и в поэзии хокку. Когда великий Басё умирал, ученики попросили его сложить дзисэй – предсмертное стихотворение. Басё поначалу отказывался: каждое стихотворение он писал как предсмертное, могущее оказаться последним. Но потом все же продиктовал:
Лихорадка в пути.
Сон мой кругами бродит
По выгоревшему полю.
Что ж, недаром Басё происходил из самурайской семьи Мацуо Ёдзаэмона.
Однако с течением времени внутреннее напряжение выстроенной Токугавами властной системы неуклонно нарастало. В 1853 году страну сотрясли пушки коммодора Мэтью Перри, и самураи, от самого сёгуна и его прямых вассалов, до низших асигару и ронинов, оказались перед лицом ужасного факта: их культивируемая веками доблесть бессильна против европейской мощи.
Нельзя сказать, что до этого момента не было тревожных предвестий. Японские правители с тревогой следили за ходом Опиумных войн в Китае (1840—1842, 1856—1860), было и несколько мелких столкновений, в ходе которых европейцы неизменно одерживали верх. Но до Перри никто не выдвигал всерьез требований открытия страны для торговли.
Недовольство правлением сёгунов Токугава, зревшее с момента установления этого правления, прорвалось, когда сёгунское правительство пошло на уступки перед лицом превосходящей силы. Молодые самураи толпами срывались со службы в своих ханах и бросались в Эдо и Киото, чтобы предложить свой меч императору. По всей стране звучал призыв «Сон но дзё и!» - «Почитай императора, изгоняй варваров!»
На фоне всех этих беспорядков совершенно незамеченной прошла попытка молодого самурая из хана Тёсю, Ёсиды Сёина, проникнуть на борт корабля Перри. Будучи выдан японским властям, Ёсида объяснил, что причиной его стремления покинуть Японию было желание раскрыть секреты могущества «варваров» с тем, чтобы побить европейцев их же оружием. Сёгунская администрация настолько растерялась перед лицом такой искренности, что Ёсида за преступление, карающееся смертной казнью, отделался тюремным заключением. Выйдя из тюрьмы, он основал в своем хане «Академию под соснами» - частную школу, где, кроме традиционных конфуцианских дисциплин, преподавалась японская литература (а заодно и патриотические идеи Мотоори Норинага, основателя японского литературоведения), европейская география по перерисованным голландским картам, и военное дело. Одновременно Ёсида вел активную переписку с друзьями сходных убеждений в Киото и Эдо. Узнав о том, что сёгунское правительство не намерено противостоять «варварам», и уже подписало несколько неравноправных договоров с Америкой, Британией и Францией, Ёсида попытался организовать заговор с целью убить чиновника, отвечавшего за этот позор. Узнав о заговоре, правительство хана выдало Ёсиду сёгунату, и в 1859 году Ёсида был казнен.
Его короткая и, казалось бы, незаметная деятельность в качестве частного преподавателя и невезучего террориста многое изменила в истории Японии. Несколько учеников «Вольной академии под соснами» извлекли из смерти учителя совсем не тот урок, который хотели преподать власти. Молодые самураи Такасуги Синсаку, Кидо Такаёси, Ито Хиробуми, Ямагата Аритомо пришли к выводу, что самураи как воинская единица никуда уже не годятся, и нет смысла воевать с европейцами по старинке – нужно реорганизовать армию по европейскому образцу, набрав туда простолюдинов.
Примерно в то же время в Эдо преподает европейское военное и морское дело Сакума Сёдзан, выдвинувший принцип «западная наука, восточная этика». Сакума, чиновник бакуфу, был вдохновителем Ёсиды, и хотя не шел на поткрытое противостояние с властями, все же отсидел какое-то время в тюрьме за неортодоксальный образ мысли. «Если мы не знаем ни врага, ни своих сил, мы, безусловно, потерпим поражение в любой битве. Однако даже если мы знаем врага и свои силы, мы все же в существующих ус
ловиях еще не можем говорить о сопротивлении. Только после того, как мы искусно овладеем всем тем, что блестяще использует враг, мы сможем говорить о победе над ним», - писал он. Радикалы из роялистского лагеря не могли простить ему «низкопоклонства перед Западом», и в 1864 году Сакума был убит политическим террористом из Кумамото, Каваками Гэнсаем.
На улицах Киото и Эдо открыто лилась кровь. Политические разногласия между ронинами легко переходили в резню, кроме того, безденежные «люди благородных устремлений» не гнушались грабить торговцев, которые в социальной иерархии считались стоящими на низшей ступени. Чтобы положить конец беспорядкам в Киото, Мацудайра Катамори, комендант столицы, принял решение усилить городскую стражу отрядом, набранным из ронинов, которым будет дано право применять холодное оружие (в Японии того времени органы правопорядка имели право пускать в ход только палки). Так был собран отряд Синсэнгуми, костяком которого сделались восемь человек, вышедших из эдоской школы фехтования "Сиэйкан". Во главе их встали Кондо Исами и Хидзиката Тосидзо, крестьяне из провинции Тама. Кондо был принят в самурайское сословие через усыновление, а Хидзиката и вовсе выдумал себе фамилию сам. Отряд был примечателен тем, что в него брали людей самого разного происхождения – имело значение только умение владеть мечом и готовность подчиняться железной дисциплине. Первый пункт устава «Синсэнгуми» гласил: «Запрещается отступать от принципов бусидо». Наказание за нарушение любого из пяти пунктов было одно: сэппуку.
Несмотря на то, что большинство из офицерского состава Синсэнгуми первоначально придерживалось патриотических и изоляционистских идей, служебный долг сделал их противниками роялистов, действовавших под лозунгом «Сон но дзё и». Целью этих бесшабашных идеалистов было спровоцировать войну Японии с иностранцами. Трезвые люди понимали, что исходом этой войны может стать только гибель государства, но за два с половиной столетия мирной жизни разрыв между самурайским идеализмом и реальностью достиг такой величины, что вся Япония могла туда провалиться целиком. Людям, именовавшим себя «рыцарями реставрации», было безразлично, погибнет Япония или нет – их интересовала только собственная смерть – по возможности красивая и возвышенная. В 1864 году заговорщики планировали поджечь Киото, похитить императора под шумок и вывезти его на гору Хиэй, чтобы от его имени провозгласить войну. Возможные массовые жертвы среди населения их не останавливали. Кровавая расправа с политическими оппонентами была делом более чем обычным. «Синсэнгуми», целью которых было сохранить город в порядке и безопасности, должны были противодействовать «рыцарям реставрации» безотносительно сходства или расхождения в политических убеждениях. Их называли «Волки Мибу» и «псы сёгуната».
Наступил момент, когда противостояние достигло стадии перехода в гражданскую войну. Собственно, она уже шла – сёгунским войскам было приказано покарать мятежный клан Тёсю. Чтобы война не перекинулась на всю Японию, сёгун Токугава Ёсинобу сложил с себя и рода Токугава сёгунские полномочия, объявив императора Муцухито единовластным правителем страны. Началась новая эпоха в истории Японии – эпоха Мэйдзи.
Ученики Ёсиды Сёина Кидо, Ямагата, Ито, двое самураев из Сацума – Сайго и Окубо – встали во главе правительства императора Мэйдзи. Страна зашагала дорогой индустриализации и вестернизации. Прежний лозунг «Почитай императора, изгоняй варваров!» сменился новым – «Обогащай страну, укрепляй армию!». Идеологию самурайства отнюдь не предали забвению после принятия императорского эдикта о равенстве всех сословий – напротив, государству было выгодно поддерживать ее и распространять на другие сословия, культивируя в японцах преданность, самоотверженность, верность, считавшиеся ранее привилегией исключительно воинской касты. Хотя армия, полиция и государственный аппарат теперь были открыты для всех, костяк их по-прежнему составляли выходцы из самурайских рядов. Многие исследователи именно этим объясняют высокую эффективность и низкую коррумпированность японской полиции.
«Рыцари реставрации» были прагматиками в вопросах государственного устройства, экономики и вооружения, но оставались все теми же романтиками в вопросах идеологии. Национальная религия – синто – была сделана официальной, японская земля объявлена священной, японцы – народом, превосходящим остальные азиатские народы в уровне культуры. Подобно европейским державам, Япония стремилась к захвату колоний: мишенью японских амбиций стала Корея. В 1894 – 1895 гг. за гегемонию над Кореей разгорелась японо-китайская война, в которой Япония одержала сокрушительную победу благодаря более передовому вооружению, организации и дисциплине. Десять лет спустя победой Японии закончилось и противостояние с первой европейской державой, пытающейся утвердить контроль над регионом – Россией.
Эти победы как бы подтверждали японское «право первородства», доказывали превосходство «духа Ямато» не только над соседями-азиатами, но и над европейцами.
Одним из проявлений этого духа стало считаться самоубийство генерала Ноги Марэскэ, героя Русско-японской войны. Ноги и его жена покончили с собой сразу же после смерти императора Мэйдзи, совершив «дзюнси», самоубийство вослед господину. В течение нескольких дней после похорон императора Мэйдзи Ноги сделался национальным героем.
Распространение самурайской идеологии «вниз» привело к значительной милитаризации общества. В Японии процветал настоящий «культ смерти». Самоубийство представлялось многим единственным способом разрешения всех жизненных трудностей. Более 20 тыс. человек в год кончали жизнь самоубийством в первой половине 30-х гг . Именно готовность к смерти идеологи объявляли первой добродетелью каждого японца, возносящей его над представителями всех иных народов и рас. Погибший за императора японец причислялся к лику богов. 1 940 000 японских солдат стали «богами» во время Второй мировой войны. Культ героической смерти на поле боя существовал и в нацистской Германии, и в СССР, но только в Японии официально существовали целые подразделения смертников – воздушные эскадрильи «симпун» и подводники-самоубийцы «кайтэн». Япония не знала ни заградотрядов, ни указов, приравнивающих сдачу в плен к предательству – новым самураям было страшно даже подумать, что в их семью придет уведомление о том, что сын в плену или гроб, перевязанный веревкой (знак позорной смерти). Они сражались до последнего.
Взятый после войны курс на демилитаризацию Японии подразумевал отказ от подобного образа мыслей. Однако не так-то легко заставить людей забыть то, что им внушали на протяжение нескольких поколений. Дух самурайской преданности ушел из общественной жизни – но перебрался в «теневой мир», мир организованной преступности.
Еще и до реставрации Мэйдзи преступные организации Японии в чем-то копировали самурайскую идеологию – и неудивительно, ведь во многом они формировались из ронинов. В мафии якудза точно так же существует повиновение старшим и кодекс чести, за нарушение которого строго карают.
Последней же попыткой воскресить дух самурайства «на свету» следует считать «Общество щита» писателя Юкио Мисимы и попытку военного путча на базе Итигая, После провала которой (впрочем, ожидаемого и запланированного провала) он покончил с собой.
Мисима подробно исследовал «Хагакурэ» и даже написал объемистый комментарий к этой книге - "Хагакурэ нюмон". «Когда Дзётё говорит: "Я постиг, что Путь Самурая - это смерть", он выражает свою Утопию, свои принципы свободы и счастья. Вот почему в настоящее время мы можем читать "Хагакурэ" как сказание об идеальной стране. Я почти уверен, что если такая идеальная страна когда-либо появится, ее жители будут намного счастливее и свободнее, чем мы сегодня», - пишет Мисима в этом комментарии.
Видимо, ради мечты об этой идеальной стране он и покончил с собой в кабинете генерала Маситы.
Продолжение
«Дзисэй», «предсмертный стих» или, дословно, «прощание с миром» в своей основе имеет дзэн-буддийскую традицию, пришедшую из Китая. Монахи-наставники, чувствуя приближение смерти, слагали хвалу Будде – гатху, короткий стих в одну или две строфы. Способность сохранять ясный рассудок в свой смертный час считалась признаком достигнутого просветления.
Вместе с распространением буддизма в Японии распространялась и традиция писать дзисэй. Впрочем, идея упала на благодатную почву: древние японцы имели богатую традицию устного стихотворчества. В хрониках «Нихон Сёки» и «Сёку Нихонги» чуть ли не каждый шаг героев сопровождается песней - как правило, короткой (танка). Нередко песня предшествует и такому важному шагу, как смерть. Например, древний герой принц Ямато Такэру, умирая, произносит такую песню:
Ах, земля Ямато!
Ты прекрасней всех на свете,
Ты, огражденная
Зелеными горами,
Прекрасная земля Ямато!
«Отцом» же японской песни-танка является песня, которую произносит бог Суса-но-о, победив восьмиголового змея и взяв в жены девушку, которую змей хотел пожрать:
Восемь туч висят
Над равниной Идзумо.
Восьмистенный град
Я воздвиг здесь для жены,
Восьмистенный град!
Таким образом, китайская традиция сопровождать свой уход из мира славословием Будде слилась с японской традицией сопровождать каждый важный шаг в своей жизни соответствующим поэтическим комментарием.
Японский язык необычайно поэтичен сам по себе. За счет открытости слога в нем очень музыкально звучат слова, тоновое ударение придает стиху гибкость, которой не допускает динамическое ударение в европейских языках. Сочинять песни-тёка, в которых могло быть любое количество строк размером в 5 или 7 слогов, было несложно, этим занималась не только аристократия, но и простой народ. Первая антология японской поэзии, «Манъёсю», содержит множество народных песен. К концу «тёка» нередко «прикреплялась» короткая песнь в пять строк, как бы резюмирующая общий смысл длинной песни. Ее называли «каэси-ута», «ответная песнь». Со временем форма «каэси-ута» была канонизирована в формате «танка»: стих в пять строк с размерностью 5—7—5—7—7 слогов. Отточенные веками поэтические формулировки – «асихики-но яма» (горы, простирающие ноги), «хиротаэ-но содэ» (белотканые рукава), «куса-макура» (изголовье из травы), «ямадори-но о-но сидари о-но» (подобный свисающему с дерева хвосту фазана) представляли собой фактически готовые строки, что облегчало создание стихотворного экспромта. Богатство омонимов и паронимов давало широкие возможности для игры слов: «мацу» можно было услышать и как «сосна» и как «ждать», «хару» - «весна» и «напрягать» (лук), «тигиру» - «собирать», «срывать» и «клясться» (в любви).
Поэтому не удивительно, что у монахов предсмертная гатха скоро сменилась японским или китайским стихом, а люди светские, в свою очередь, начали, подобно монахам, слагать автоэпитафии.
Продолжение
К концу эпохи Хэйан сочинение предсмертного стиха превратилось в монастырях чуть ли не в ритуал. Ученики сидели у смертного ложа наставника, держа кисточку наготове. Обстоятельства смерти и сочинения предсмертного стиха тщательно фиксировались. Вот, как, например, сложил свою последнюю гатху наставник Гоку Кёнэн (1216 – 1272). Собрав своих учеников, он сел, ударил посохом в пол и провозгласил:
Истина, воплощенная в буддах,
Прошлого, настоящего и грядущего,
Ученье, переданное отцами –
Все на кончике этого посоха!
После чего снова ударил посохом в пол, воскликнул: «Смотрите! Смотрите!» - и умер сидя. Другой буддийский наставник, Хоссин, современник Кёнэна, предупредил учеников, что умрет в течение семи дней. На седьмой день он и в самом деле стал чувствовать себя хуже, и произнес следующий стих:
Приходим – это ясно без сомнений.
Уходим – это ясно без сомнений.
Но что это такое?
Его попросили сказать еще что-то, но он только воскликнул: «Кацу !» - и умер.
Наиболее впечатляющим примером предсмертного монашеского стиха является, пожалуй, гатха, сложенная Кайсэном Дзёки на костре, когда его с учениками сжигали по приказу Ода Нобунага.
Тематика предсмертных стихов мирян не ограничивалась буддийскими истинами веры. Дзэн-буддизм не отказывал мирянам в достижении просветления, и нередко предсмертные стихи самураев также являются вариациями на религиозные темы – но при внешнем сходстве как тематики, так и образного ряда, стихи мирян отличаются по содержанию. В отличие от монахов, миряне скорее выражают надежду на достижение просветления, нежели претендуют на уже состоявшееся просветление.
Кроме того, предсмертные стихи мирян часто вообще отступают от религиозной тематики, сохраняя лишь религиозную символику: упоминание цветов сакуры или росы, как символов бренности этого мира, луна в чистом небе служит как метафора просветленного сердца, сон – как метафора земной жизни. Используя буддийскую риторику, миряне обращаются к ценностям этого мира: от таких конфуцианских моральных категорий, как искренность, преданность господину, человечность – до простых житейских радостей. Автоэпитафия могла быть, по сути дела, автоапологией, высказыванием своего мировоззрения, воспеванием своих жизненных ценностей.
Продолжение
Бывало и такое, что человек сочинял дзисэй – а неминуемая, казалось бы, смерть откладывалась. Например, военачальник Хосокава Фудзитака (в монашестве Юсай; 1534—1610), ученый, большой знаток японской национальной поэзии и сам изрядный поэт, в 1600 году был осажден в своем замке Танабэ войсками Западной коалиции. В ожидании неминуемой смерти (честь запрещала воину его ранга сдаваться в плен), он написал стих, приведенный в этой антологии. Однако император Гоёдзэй (1571—1617) не допустил гибели такого выдающегося знатока древней поэзии, и выговорил для Хосокавы почетные условия плена, а его самого убедил сдаться.
С расцветом новой поэтической формы – трехстишия хокку – и она вошла в арсенал «предсмертной поэзии». Среди прощальных стихов знаменитых Сорока семи ронинов есть несколько хокку, Оотака Тадао даже считался незаурядным поэтом.
Стихи на собственную смерть – явление, широко известное и в европейской литературе. Сочинялись и серьезные автоэпитафии:
Не нужны надписи для камня моего,
Скажите просто здесь: он был и нет его!
(К. Н. Батюшков)
И шутливые:
Природа, юность и всесильный Бог
Хотели, чтобы я светильник свой разжег,
Но Романелли-врач в своем упорстве страшен:
Всех трех он одолел, светильник мой погашен!
(Дж. Г. Байрон)
Однако ни в одной европейской поэтической традиции автоэпитафия не занимает столько места, сколько в японской – дзисэй. Нам привычна мысль о том, что поэт может умереть как воин, но когда воин в свой смертный час превращается в поэта – нас это все-таки поражает. Еще больше поражает, когда поэтом становится перед смертью государственный чиновник или, к примеру, бандит.
Продолжение
Когда вы будете листать этот сборник, вам может броситься в глаза, насколько редко (практически никогда) предсмертные стихи окрашены в черно-романтические оттенки, присущие «поэзии смерти» в европейской литературе. Нет ни декадентского сентиментализма, ни упоения мрачностью темы. Исключение составляет разве что Хагивара Сакутаро, но и его предсмертный стих не мрачней, чем вся его прижизненная поэзия. Порой, не зная сопутствующих обстоятельств, невозможно даже сказать, что этот стих написан человеком в преддверии смерти. Именно в этом и проявляется особое японское отношение к вопросу умирания.
И последнее. Этого не было на стадии замысла, но в процессе перевода и составления справок обычный сборник стихов начал превращаться в своеобразный комментарий к историческим событиям, как переломным в истории Японии (война Гэмпэй, битва при Сэкигахара, Вторая мировая война), так и, казалось бы, незначительным. За каждым предсмертным стихом вставала судьба человека, и эти судьбы часто оказывались связаны между собой. В сборнике дзисэй неожиданно для составителя и переводчика раскрылась история Японии за две тысячи лет, а специфика сборника такова, что история эта получилась окрашенной в преимущественно трагические тона. И все-таки это живая история, потому что мертвые не пишут стихов, даже о смерти. Прислушаемся к голосам людей, доносящимся сквозь столетия.
no subject
Поэтому замечание, как бы, гм, небольшое:
"Однако Киёмори не пришлось долго почивать на лаврах – его власть начал оспаривать другой могущественный воинский род – Минамото." И несколько ещё предложений такого же построения. Между двумя тире, как нас учили, включается расширенное дополнение. Посему в таких конструкциях гораздо правильнее бы первое тире заменить двоеточием. Есть также и возможность писать последнее кратное уточнение попросту через запятую. Но чтобы конструкция не попадала меж двух тире.
Сие раз. Второе - чисто техническое: не знаю, будут ли на это обращать внимание, если это всё распечатать и подать на прочтение; но частенько попадается дефис вместо тире и наоборот. Я ж корректор.
Плюс к этому всему: у тебя (как авторская пунктуация, наверное) есть склонность разделять этим же тире сложноподчинённые предложения. Бывает, оно действительно нужно; однако в таких случаях весьма просится запятая-тире, а не само по себе тире. Ву компренэ?
Читать нам - не перечитать.
:-)
no subject
Очень интересная и внятная статья, спасибо!
Ещё бы переводы хотелось почитать подряд.
Дайте знать, когда и где выйдет книга.
Вот что мы заметили по статье. Всё это мелочи:
«проживавших _в_ Тайра-но Мияко»
«были низшим, служебным классом» - служилым?
«…возводившей свои родословные к тому или иному императору» - или богу (всё-таки по «Синсэн сёдзироку» так).
«систему «четырех сословий» - крестьяне, торговцы, купцы и самураи» - крестьяне, торговцы (купцы), ремесленники и самураи?
«были _байсин_, вассалы князей и хатамото» - так?
«в годы правления императора Гэнроку (1688-1704)» - если императора Хигасияма называть по девизу правления (одному из двух в данном случае), то, наверное, лучше уж дать полный срок его правления, 1687-1709 (1705-1709 были годы Хоэй)? По крайней мере, когда для хэйанских «государей Энги и Тэнряку» годы указывают, то все годы их правления, а не только те, что под именно этими девизами.
«с одной стороны. Крайний идеализм» - точка вместо запятой.
Басё Мацуо – почему так, прозвище перед «фамилией»?
«самураи как воинская единица никуда уже не годятся» - самурай как воинская единица? Или – самураи как военная сила?
«шел на поткрытое противостояние с властями» - открытое.
«на базе Итигая, После» - «после» со строчной буквы.
«гатху, короткий стих в одну или две строфы» - хорошо ли так? Раз в две строфы, уже не один стих. Может, стихотворение?
«асихики-но яма» (горы, простирающие ноги) – это не по статье, а просто вопрос из любопытства. В каком смысле «простирающие ноги»? Вглубь, куда-то к Стране Корней? Нам в комментарии к «Хякунин иссю» попадалось другое толкование: «протяжённые вширь» (хики) «не более чем на стопу» (аси), такие крутые, что на уступ только ногу можно поставить.
Опять-таки не к статье, а просто кстати. Про то, что за монахами записывали всё, что они скажут перед смертью. Тут не только влияние Дзэн, но и амидаизма. Ученики или товарищи готовятся записать предсмертное видение – когда за монахом придёт Амида. Это обыкновение известно ещё с конца Х века (при горе Хиэй было такое амидаистское братство, монахи и миряне друг другу обещали, что непременно запишут все обстоятельства кончины собрата).
«от простых фермеров и рабочих» - крестьян? Трудно японское деревенское хозяйство назвать фермой.
«Нельзя сказать, что японцы ее совсем не боятся – нельзя даже сказать, что они боятся ее больше, чем мы – но все же отношение к ней иное» - не поняли. «…нельзя даже сказать, что они боятся её меньше, чем мы…» - или «нельзя также сказать, что они боятся её больше, чем мы»?
no subject
С купцами вышла досадная фигня, да. Просто из-за невнимательности.
***«асихики-но яма» (горы, простирающие ноги) – это не по статье, а просто вопрос из любопытства. В каком смысле «простирающие ноги»? Вглубь, куда-то к Стране Корней? Нам в комментарии к «Хякунин иссю» попадалось другое толкование: «протяжённые вширь» (хики) «не более чем на стопу» (аси), такие крутые, что на уступ только ногу можно поставить.***
Ух ты, мне такое не попадалось. Мне всегда казалось, что простирающие вширь - в стороны, ну знаете, как человек стоит, расставив ноги, крепко так.
***«…нельзя даже сказать, что они боятся её меньше, чем мы…» - или «нельзя также сказать, что они боятся её больше, чем мы»?***
Нет, именно меньше. Ну, в целом они не храбрее нас, просто в ряде случаев для них жизнь страшнее, чем смерть.
no subject
no subject
no subject
no subject
Это небольшая вводная к сборнику умирательных стихов.
no subject
Просто очень подходит для прогрузов к ролевой игре: коротко, ярко, про бакумацу много.
no subject
no subject
Но вообще-то, фамилия "абэ" дословно означает, кажется, "комнатный слуга".
no subject